Мария Дюповкина о половом самоопределении

В мире, окружавшем меня, в моей семье не так много возможностей понять, какого ты пола. Этот вопрос вообще вызовет только недоумение. Что значит — понять, какого ты пола? Даже ребенок знает, чем отличаются мальчики от девочек (*усмешка*). Но со временем усмешка родителей сменяется нервным смехом. Проблема становится очевидной, оставаясь при этом непонятной.

Слово «гендер» я узнала, учась в вузе и пройдя череду мыслей: «Буду всегда одна, я диковинное чудище», «Я лесбиянка», «Этот мужчина хочет меня забрать даже такую, а мне все равно, я потерялась и не хочу жить, пусть забирает». Прожив несколько лет в браке с абьюзером, с огромными потерями сбежав из этого ада. Родив сына.

Даже сейчас, изучив бесконечно много информации о половой и гендерной самоидентификации, я не нашла себе определенного места. Жесткая структура, вложенная в мое сознание семьей и обществом, сбивает меня с толку. Но, разыскивая нужные слова и понимания, я уже нашла великое счастье: я — это я. Не лесбиянка. Не гетеросексуальная женщина. Не ненавижу свое женское тело и не хочу стать мужчиной. Это было очень трудно. Гендер — социальный конструкт, «социальный пол». Если бы этот термин стал понятным и привычным, как много потерянных вроде меня не скитались бы в одиночестве и отвержении так долго.

Мать

Фото: Мария Дюповкина

Моя мама отказалась прийти ко мне домой. Она не может принять меня той, кто я есть, но все равно (все еще?) любит меня.

Сестра

Фото: Мария Дюповкина

У меня четыре сестры. Пять дочерей в моей семье — четыре женственные девушки и я. Это моя младшая сестра, она феминна и прекрасна.

Любимая

Фото: Мария Дюповкина

Мне нравится быть с девушками. Но я понимаю, что меня привлекает их мягкость и забота. Для меня это что-то вроде убежища. Но я знаю, что это не является выбором моей природы.

Возлюбленный

Фото: Мария Дюповкина

Все мужчины, которых я выбирала, не были абсолютным воплощением мужественности. В них во всех были какие-то черты, присущие женщинам. И неопределенное туманное желание быть с кем-то, в ком есть черты, обычно воспринимаемые как маскулинные. Некоторые из них пробовали вступать в отношения с мужчинами, некоторые нет. Но их всех моя маскулинная часть привлекала наравне с моим женственным телом.

Сын

Фото: Мария Дюповкина

Я — мать-одиночка. Поэтому мне приходится быть и мамой, и папой. И в этом отношении моя двойственность мне даже помогает. Иногда роль отца дается мне лучше.

Женщина

Фото: Мария Дюповкина

«Ты такая красивая девочка! Зачем ты делаешь это с собой? Зачем так уродуешь себя этой одеждой? Почему не красишься? Ты же девочка!» — все. Всегда.

Я люблю эту роль, мне нравится играть. И это действительно часть меня. Но только часть.

Мальчик

Фото: Мария Дюповкина

Часть меня, с которой я пытаюсь сжиться. Которую мне пока трудно понять. Я только в начале пути. Не девочка-пацанка. Не мальчик-подросток. Но и не совсем Взрослый Состоявшийся Мужчина.

Потерянная

Фото: Мария Дюповкина

Это я. Все это я. Все это и намного больше. Но я не могу найти правильных слов.
С одной стороны, это свобода, но с другой — я не могу самоидентифицировать себя с какой-либо группой или сообществом, я одна.

Источник: https://takiedela.ru/2020/06/ya-ne-mogu-nayti-pravilnoe-slovo/

Тупик гедонизма

«Их дети сходят с ума от того, что им нечего больше хотеть».

Это строчка из одной из главных песен группы Аквариум «Поезд в огне». Ну не считать же главной песней Аквариума «Город золотой», где музыка — классический испанский гитарный этюд, а слова — буддийская мантра)). И вот этим «им нечего больше хотеть» Гребенщиков попал в точку. «Абсолютно в дырочку», как сказал бы мой водитель скорой помощи Гена Рудычев.

Вопрос «чего мне желать?» в России большинству покажется просто диким. А тем, кто рос в девяностые годы — так и вообще абсурдным. Таким людям само собой разумеещемся кажется, что желать нужно личной безопасности, сытости и денег, денег, денег. А все остальные желания — от зажратости. Но реализация такого желания — это бегство от страхов нищеты, голода, смерти в бандитской разборке. Не стремление что-то создавать, творить, реализовывать себя, а бегство. В этом и проблема. Мы не стремимся К чему-то, мы бежим ОТ. Словно инстраграмная красотка, которая стремится к максимальному подтверждению своей красоты чтоб спастись от ощущения собственной ущербности.

 Но, ок, кому-то это удалось. И денег заиметь, и какой-никакой бизнес замутить и даже не отсидеть при этом на зоне. Дальше-то что? Как спрашивал герой Андрея Миронова в фильме «Блондинка за углом» — что будет после нержавеющей мойки?

 Я, если честно, никогда не предполагал, что придется думать об этом вопросе. Но появились пациенты, с шестизначными евросчетами в банках Швейцарии. И их бьют панические атаки. Но не от страха все потерять, это для них почти невозможно, а в конечном итоге от того, что они не знают, что делать дальше и для чего вообще жить.

 Казалось бы, вопрос не стоит выеденного яйца. Абрахам Маслоу в своей пирамиде потребностей достаточно четко указал: после удовлетворения потребностей в безопасности идут потребности в принадлежности к какой-то общности, потребность быть любимым. Затем потребности в уважении, признании. Если и их удалось удовлетворить, то после идет потребнсть в мастерстве — знать, уметь, понимать исследовать. Потом эстетические потребности — наводить вокруг красоту и наконец потребность в самореализации. Так что же сломалось? Почему пирамида потребностей, которую Маслоу разрабатывал с таких личностей как Элеонора Рузвельт, Авраам Линкольн и Альберт Эйнштен, не отражает динамику потребностей совершенно обычных моих пациентов?

 Как у Шевчука Ю.Ю. в песне «Ларёк»: «Что же нам открыто в мире? Что нам отрыгнут века? В пятикомнатной квартире я спиваюсь у ларька». Или как в рассказе «Столыпин» В. Пелевина, где русские олигархи тайно маскировались под зеков на пересылке в вагоне, чтоб ещё раз ощутить все то чего они смогли достичь и добиться. Или, как наверное сказал бы Маслоу, снова остро ощутить удовлетворение потребности в безопасности. Почему в массе своей люди не стремятся вверх на острие пирамиды? Максимум, увешивая загородный дом дорогими репродукциями Рембранта и переходя с коньяка «Courvoisier L’Esprit Decanter» на «Hardy Perfection 140 years»? Что не так?

 А давайте зададимся вопросом, для чего вообще человек что-то делает? По каким причинам он совершает те или иные действия?

 Таковых причин принципиально две: либо есть что-то, что он ДОЛЖЕН сделать. Например, я должен ходить на работу потому что поставил подпись под трудовым договором. И если он делает что-то, что делать не должен, но делает, значит он ХОЧЕТ это сделать. Например, я тягаю железо в спотрзале потому что хочу избавиться от лишних объемов. И вот тут мы сталкиваемся с главным вопросом этой статьи — а почему человек чего-то одного хочет, а чего-то другого нет?

 Потому что человек хочет того, что он назначил себе в ценные вещи, и не хочет того, что для него не ценно. И поверьте, это не такой уж и простой вопрос. Чтоб хоть как-то ответить на него нужно погрузиться в науки о ценностях — аксиологию, тимлогию, праксиологию, рациональный эгоизм и так далее. Также нужно разобраться в гедонизме Платона и Демокрита, вспомнить о постмодернизме и условности обретения цели, и в итоге увязнуть в буддизме с его отказом от желаний как единственном способе перестать страдать.

 И смысл всего этого сведется к тому, что подавляющее большинство людей получает радость и ощущение осмысленности жизни от состояния преодоления трудностей ради достижения ценных для человека вещей. Есть трудности, есть их преодоление, есть ощущение достижения цели. Своей важности, нужности, своей силы. А без этого и важность и сила и нужность есть, а ощущения нет, а значит и их нет. Вот такой постмодернистский пердимонокль.

 Например один мой знакомый врач вырвался из глубокого личного кризиса когда его послали работать в красную зону короновирусной больницы. Ощутил свою нужность. Которая и до этого была, но не ощущалась.

 Наиболее полно теорию о системе ценностей человека проработал Милтон Рокич, выделив две группы по 18 ценностей. Первая группа — это то, чем мы хотим обладать, он назвал их терминальные ценности. Вторая — то, с помощью чего мы хотим их достичь — инструментальные ценности. К первым относятся такие, как, например, активная деятельная жизнь, жизненная мудрость, здоровье, счастливая семейная жизнь, творчество. А ко вторым жизнерадостность, образованность, терпимость, рационализм самоконтроль и так далее. По 18 штук каждой группы. Посмотрите в википедии, любопытно. Однако и там упоминается, что эта система очень различается для каждой конкретной культуры.

 И поэтому гедонизм не работает. Во всяком случае, пока сохраняется кора головного мозга. На поздних стадиях алкоголизма, там уже, конечно, ничего кроме алкоголя не волнует. А вот до этого момента, как бы сыто не ел и как вкусно не пил и как бы разнообразно не совокуплялся человек, он все равно понимает, что «что-то тут не так». Что все это лишь бегство потерявшее всякий смысл.

 Когда-то, когда страна рушилась, эвакуация из падающего здания сверхдержавы была единственной актуальной потребностью. Но вот мы уже эвакуировались, да и здание так и не рухнуло окончательно, даже обновился фасад и трубы. И мы завернувшись в одеяло банковских счетов, майбахов и вилл сидим и думаем, как жить дальше. Ведь всю свою жизнь, всю свою борьбу, мы полагали, что все эти временные трудности нужны чтоб в итоге обрести покой и отдыхать.

 А выходит, что это пипец как страшно — ничего не делать. И отдыхать, не понимая, что нам дает право на отдых, мы ведь ни от чего не устали. Словно мышки в эксперименте «Вселенная 25», которые отказались от размножения и вымерли в условиях отсутствия хищников и абсолютного достатка пищи и воды.

 Если ты не страдаешь, то и не радуешься. Если ты не борешься, то ты и не обретаешь. Если ты не преодолеваешь — то в конце концов ты не можешь понять, почему ты существуешь вообще.

 Сейчас я стою у окна своей ординаторской. Пью чай с ромашкой, смотрю на электричку, тронувшуюся от станции Барвиха. Пытаюсь предугадать, придется ли сегодня ночью реанимировать кого-то из моих пациентов.

 Но голова упорно пытается думать не о больных, а о том, как закончить эту затянувшуюся статью. И крутится в подсознании цитата из, наверное, самого антигедонистического фильма «Бойцовский клуб».

 «Реклама заставляет нас покупать тачки и тряпки. Мы вкалываем на ненавистных работах, чтобы купить вещи, которые нам не нужны… Телевидение внушило нам, что мы станем миллионерами, звездами кино и рок-н-ролла, но это не так. И мы начали это понимать. И это приводит всех нас в ярость»

Источник: https://zen.yandex.ru/media/id/5e370822fe8bfa6e88d101c5/tupik-gedonizma-5eefb247bbfdf8200c8f2792

Как миф о равенстве ведет людей к деградации

Один из основополагающих принципов, которые мы усваиваем с детства — это миф о том, что все люди равны.

Но на самом деле, все люди разные. Одни умные, другие — глупые, одни красивые, другие — уродливые. Некоторые здоровые, а другие больные.

Люди — не равны. Каждый находится на своем эволюционном уровне развития. И, порой, эти уровни сильно отличаются друг от друга.

Это как в школе — кто-то в первом классе и он только учится писать. Буквы пишет коряво и некрасиво, кто-то уже в пятом — у него красивый почерк, а кто-то уже в 10 классе. Почерк уже не важен, он осваивает более сложные науки.

Так и в жизни — одни только-только вышли из животного мира. Они грубы и агрессивны, кто-то уже научился управлять эмоциями, а кто-то умеет ТВОРИТЬ мир вокруг себя.

Уровни развития человека не следует путать с иерархией. Иерархия — это искусственно созданная система, где на более высокой ступени могут стоять слабые и неразвитые личности и наоборот.

Выбирая движение по иерархии люди учатся хитрости и лицемерию. Они обманывают себя и других, изображают из себя кого-то. Ведь именно эти качества так необходимы для продвижения по карьерной лестнице.

Выбирая эволюционное развитие, человек, прежде всего учится понимать себя. Это — путь к себе.

Принцип равенства сильно мешает эволюционному развитию человека.

Ведь если все равны — то не надо и развиваться! А если, вдруг видишь, что кто-то умнее, удачливее, успешнее, тогда принцип равенства ПОДСКАЗЫВАЕТ: да он просто ВЫПЕНДРИВАЕТСЯ! И вы всячески стараетесь доказать ему, а в первую очередь себе, что он такой же, как и вы и даже хуже.

Уверенность в том, что все равны, диктует человеку, что если у кого-то есть то, чего нет у тебя, это — НЕСПРАВЕДЛИВО, тебя кто-то обманул, что-то недодал. И такой человек начинает агрессивно требовать, чтоб ему это дали.

Он ищет виноватых: правительство, страну, начальника, соседей, жену, мужа.

Он сам не пытается стать лучше, потому что даже не понимает, что ему есть куда расти. Все ведь равны. Всю свою энергию он тратит впустую, сотрясая воздух и ища справедливости. А раз он не развивается, значит деградирует.

Помните: Люди — не равны. Каждый на своей ступени развития. Если вы видите, что кто-то удачливее, умнее, интереснее вас — РАДУЙТЕСЬ, у вас тоже есть возможность подняться выше, подружившись с этим человеком и НАУЧИВШИСЬ у него.

Источник: https://zen.yandex.ru/media/id/5d5eee9ce6cb9b00ade04f79/kak-mif-o-ravenstve-vedet-liudei-k-degradacii-5ed1fc55e1c2261710b4c9a4

Тихая боль мужчин (про воспитание)

Я порой думаю, что тихая боль мужчины мало кому видна.
Ну, вроде как психологи вокруг бабы, а идти к бабе и решать психологические проблемы не «сильно». А надо быть сильным.
Да и не принято жаловаться, если ты мужик.

Так много «надо» делать.
Невозможно и нельзя бояться, нельзя мало зарабатывать, нельзя быть грубым и нельзя быть нежным.
Очень много ожиданий и запретов. Так много напряжения, что алкоголь и хоть какая-то агрессия, уход в гаджеты, работу и вирт — выход.
И требования к себе чаще всего звучат голосами мамы, жены.
Ты добытчик. Ты должен.

Плата за секс и любовь — безупречность.и очень нелогичные и не последовательные эмоциональные требования. Хаос — природа женского общения. Но есть разница между фейерверком разнообразия и чувств и «хочу дерьма, не хочу дерьма».

Но, честно говоря, и секс-то сильно преувеличен в жизни человека.

Итак, что мы имеем?
Мужчина сначала приручается, из страха его потерять или следовать за ним, отрезаются яйца, а потом с ним становится удобно и скучно. Остаётся пилить и использовать. Спасать. Надеяться, что изменится и предъявлять претензии, что «не такой». Ну, как ты либо сразу брала «такого», либо «притерлись».

Мы имеем такого партнёра, которого выбираем. Всегда. Не подходит — проще сказать «спасибо», уйти и не мучить друг друга. Взрослые люди. Финансовые вопросы и вопросы воспитания детей решаются.

Да. Я знаю про такие секреты. Глядя на то, как мой сын забирается на самое высокое дерево — я отворачиваюсь, чтобы не свихнуться. Когда он принимает решение одеться по-дурацки или отправится в опасное путешествие, я спрашиваю, нужен ли мой совет по дизайну одежды и сбору рюкзака.
Куда проще наорать, манипулировать привязанностью, запретить и нагрузить домашней работой.
А ещё обесценить его и его желание свободы, мужской игры, соревновательности.
Мамы — собственницы и трусихи. Многие жены играют «за маму».

Я счастлива, что могу попросить отца моего сына поговорить «по-мужски» и это сработает лучше моих истерик. Спокойнее и мудрее.
Мне пипец как сложно. Женская любовь это слияние. Это «а куда ты без меня прошел?!» Инстинкт сберечь потомство.
Я свой контролирую и договариваюсь не пугать меня рассказами про «травмы и плохие приключения».
Хотя, я вижу, как мужчине важно быть крутым и сильным в моих глазах.
«Да, говорю, я знаю, что ты переплывешь эту реку. Давай!» — говорю я и судорожно прячу надувной круг в песок.

Но, я это делаю потому что понимаю — хочу видеть счастье сына. Может его детей.

И самое крутое, когда он знает, что я в него верю, несмотря на то, что я пипец «наседка» и не испытывает судьбу.
Реально бережет мою психику, видит, что люблю и не манипулирую, не использую.
Нормальная мужская мудрость и забота.

Про больное теперь.

Наша общественная система в принципе направлена на разрушение мужской и женской идентичности.
Люди, мужчины, которые управляют страной и показывают пример поведения — трусливо врут и потребительски уничтожают то, о чем, по идее, должны заботиться.
Бабы злее и продажнее, дети слабее и глупее, мудаки опаснее, мир загажен.
Это есть. Это результат. Уже видно.

Образ честного полицейского, политика, администратора — в «жопе». Мужчины без мужского духа, честности и смелости все испортили, управляя государством. Правда. Ой, это не наезд на мужчин в целом. Просто гендерный состав в мужскую сторону. А когда я вижу женщину в администрации — мне страшно. Это жёсткий и фанатичный недолюбленный и недобрый солдафон, который превращает архетип матери в архетип тюремного надзирателя. «Шапку надел? А варежки? Вирусы везде!!! Расстрелять!!»

Хотя. Очень редко, но я вижу учителей- мужчин. Честных полицейских. Они часто бухают, чтобы умудриться в гнилой обстановке быть человеком.
Как могут работают, кому могут помогают.

Было слово такое раньше «пестун» — дядька, который пестовал, обучал, тренировал.
Должен быть у мужчины пример перед глазами.
Хорошо, если это взрослый и адекватный. Хреново, если это инфант, потребитель и чмо. Тоска по здоровой мужской состязательности, агрессии порой принимает дурные формы.

В мужском мире пацаны шли стенка на стенку, выяснили между собой качество и крепость яиц. Лучший боец забирает ресурсы и лучшую самку. И ему надо сильно развиваться, чтобы новые бойцы не отобрали.
А как быть, если нет привычки состязаться, развиваться в мире мужском? Если с детства борьба с женщиной?
Матерью, например. Смешанные чувства — хочется обнять, ударить и сбежать. Нет уважения в обе стороны.
Если ещё пример отца слабого, пьяного, властного, дурного.

Так с чего бы не бороться с женщиной дальше? Чего бы не мстить мужскому миру? Чего бы не становится сукой?

Особенно трудно, так как редко бывает пример мужского поведения, мужского подхода.

Смотришь, порой тренер мужественности настолько хрупок, что брать с него пример, или идти по-мужски обучаться не хочется. Я про некоторых психологов и просветлённых учителей.
Отличный способ потрахивать аудиторию. Женскую. Иногда в мозги.
Мне больше нравится идея, когда мужчина учит пацанов делу, а заодно мозги вправляет. Ну, всё-таки это по-женски собраться в кружок и поболтать.
Мужское обучение через дело. Через демонстрацию силы и соревнование.

Тренер в зале, свой, порой гораздо успешнее справляется с ролью «вправления мозгов».

О, я не претендую на тренерскую роль для мужчины. Более того, я понимаю когда мне говорят «прикинь, я бабу лайкнул!» Меня. После какого-нибудь забористого текста.
Девочка, чё, со всеми причиндалами. И дело не в шовинизме, хотя, меня это порой бесит.
Бабы бывают сильные, мудрые, очень крутые. Они охрененные люди в платьицах. Но, они никогда не смогут научить мужчину быть мужчиной.
Писька в другую сторону повернута и про то, как пользоваться «Ян» у женщин есть много теорий. Им бы с «Инь» разобраться толком.

Женская инициация тоже сильно под вопросом, если до сих пор популярно «хочу на ручки». Никто не хочет быть «боевой взрослой подругой».

Это я к чему?

Огромная благодарность к мужчинам учителями. К тем, кто работает с болью мужской. Обучает. Помогает пройти инициацию. Пестует.

Я, слава богу, таких вижу. Даже в инфобизе, где всё-таки основная тема «срубить бабла». Это тоже можно делать по-мужски. Чисто. Не подставляясь и обучая подростков честности и бесстрашию.

Никаких призывов и продаж консультаций в этом посте не будет.

Ко мне, кстати вполне сильные мужчины приходят как к бабе-яге. За хаосом, интуицией и подлечиться. Может, карты раскинуть.

А вот быть мужиком — не ко мне.
Могу только ткнуть туда, где слабо, тонко и рвется. По-женски.

Может боль облегчить. Простым принятием, пониманием и любовью. Может взглядом грустным, когда мужчина херню творит.
Но, он должен делать кучу ошибок. Должен вляпаться. Сломать что-то. Все испортить — это природа «Ян», природа силы, действия.

Так что я спокойно смотрю, как сын делает ошибки и тихонько ржу, без сокраментального «я ж тебе говорила!!»
Ничего я не говорила, кроме как
«Почини кран, пожалуйста».
Потом «слушай, он все равно бежит» и
«о! да ты крутой мастер!!» и
«ой, блин опять побежал!» и
«может помощь нужна?» и
«о, ты его победил!!!»

Да. Сантехника позвать проще. Может даже сделать самой, потому что я знаю про разводной ключ.
Но, теперь сын думает, что может справиться с чем угодно.
И справляется.

А я не таскаю тяжёлые сумки. Не даёт.

Источник:
https://zen.yandex.ru/media/id/5c719af75ec51000c7775450/tihaia-bol-mujchin-5ec5690d5b6783505900ef58

Почему человек дергается, засыпая?

Дергаемся мы, как правило, не только засыпая, но и уже во сне. Подергивание, которое мы чувствуем, происходит, когда две части мозга не синхронизированы друг с другом. Мыслительная часть еще не совсем отключилась, а вот контроль над мышцами уже спит.

Поскольку мыслящая часть не может регистрировать какие-либо ощущения, сообщающие ей, где в данный момент находится тело и чем оно занято , она волнуется. Мыслительная часть мозга быстро «пробуждает» моторную часть, производя резкое движение, чтобы найти любую часть тела и придать этому какое-то значение.

Почему я выкладываю ню

Этот момент настал: я хочу рассказать вам историю про то, почему я выкладываю голые фотки. Всё-таки я не наркоман и догадываюсь, что это не является нейтральным действием в глазах окружающих, и логикой “а почему нет” сложно прикрыть обнажённое тело в соцсетях.

Я хочу писать этот текст с лирическими отступлениями, надеюсь, они тоже покажутся кому-то любопытными. Например, стоит сказать, что “а почему нет” — это полезная логика, и мой рассказ будет отчасти об этом, но она не отвечает на исходный вопрос “почему да”. Такая подмена вопроса подразумевает смену точки зрения на то, что мы считаем поведением по умолчанию. Так, словно отсутствие причин что-либо не делать — это достаточная причина, чтобы это делать. Что, конечно, не так, потому что мы не делаем все вещи, не являющимися плохими) Точно так же работает презумпция невиновности: мы не можем ткнуть в случайного человека на улице и сказать “ты убил Васю” — “но почему??” — “а почему нет?” и считать, что теперь он должен нам что-то доказывать. Ответственность за доказательство лежит на том, кто постулирует не умолчательный тезис.

Забавно, что в моём случае “а почему нет” будет буквально частью ответа.

Всего у ответов на такие вопросы есть три части, и я напишу про все три: почему я подумала это делать, почему я стала это делать и почему я продолжаю это делать.

Почему я подумала это делать?

Я могла бы написать одну фразу: у меня просто появились хорошие фотографии ню и они мне понравились, поэтому вопрос, а не выложить ли их куда-то, пришёл на ум довольно естественно. Но вместо этого я напишу много фраз.

Мне было 15 и я была целомудренна до тех пределов, до которых мой религиозный мозг мог сдерживать моё либидо. И моих ухажёров. У меня уже больше полугода был парень, который никогда не видел меня в белье, несмотря на настойчивые попытки. За год до этого я рассталась с тогдашней любовью всей моей жизни, и что-то мне подсказывает, что моё категоричное решение не целоваться с ним, потому что Бог может быть против сексуальных взаимодействий, повлияло на это.

Я ехала в метро в настоящем винтаже, платье, которое незадолго до этого нашла в тётином сундуке на даче. Мы разговорились с пожилым художником, он ехал с огромным мольбертом и выглядел очень вдохновенным. Вообще со мной тогда часто разговаривали незнакомые люди, думаю, у меня был очень открытый ко всему взгляд. Мы договорились встретиться у него в мастерской, чтобы он написал мой портрет с гладиолусами, розовыми, в тон платью.

Вскоре я оказалась у него на каком-то чердаке, он принёс гладиолусы и показывал свои картины. Сетовал, что они почему-то не висят в Эрмитаже, хотя, разумеется, должны бы. Одним из его больших сожалений было и то, что он ужасно хочет написать балеринку, но всё никак не получается, возможности срываются одна за другой. Он часто об этом заговаривал и выглядел очень грустным, так что я спросила, могу ли чем-то помочь. Он оживился и стал говорить, что если бы я могла попозировать, это было бы очень круто. Всего-то, ну конечно я могу. Тогда попишем сейчас ещё портрет, а потом балеринку! Он был ужасно доволен. Не знала, что такого великого человека можно так легко обрадовать)

Наконец, он говорит, ну что, давай писать, раздевайся.

Я очень растерялась. Я совершенно не ожидала такого поворота и не была готова к тому, чтобы раздеться. Мозг заработал быстро и выдал, что, в целом, это логичная просьба: балерины обычно в чём-то, где видно тело, так что это и правда может быть нужным. Могла догадаться, когда соглашалась. И вообще, моя проблема сейчас иррациональна, а у человека реальные проблемы, не с кого картину написать. Да и кем я буду, если не готова пренебречь своими предрассудками ради искусства. Я должна это сделать.

Пара минут внутреннего обсуждения — и я разделась до белья. Он был первым человеком, который увидел меня в таком виде, но я чувствовала, что поступаю правильно.

И он говорит: раздевайся дальше.

What The Fuck. К этому я точно, точно не готова. И вот сейчас я уже не понимаю, зачем. А зачем, говорю? — Раздевайся, раздевайся. Он просто это повторял. Я поняла, что начинаю плохо соображать, мозг забуксовал и в голове стали пульсировать непонимание, зачем, и протест против своих же стереотипов, в основном в одних и тех же фразах внутреннего монолога. Это же ради искусства, а я тут со своей зашоренностью! Я должна это сделать. Но зачем это надо? А какие у тебя проблемы? Это ради искусства, очень тупо идти на поводу у стереотипов. Я должна это сделать. Но зачем для рисования балерины нужно снимать бельё? У человека реальные проблемы, а ты собираешься его очень сильно огорчить из-за своих предрассудков. Я должна это сделать.

Я разделась. Это было переворотом, сильным волевым решением, принятым, впрочем, в некотором тумане.

Дальше он стал ко мне приставать.

Это было очень плохо. 70-летний чувак, ради которого я только что совершила революцию в своём сознании, лапал меня за всякие места, которые я хранила как что-то святое. На закрытом чердаке чёрт пойми где. Я спрашивала, что он делает, и, хм, просила прекратить, а он просто продолжал.

Порнорассказа не будет, через какое-то время я вырвалась и оделась. Он даже ещё немного порисовал мой портрет, но не закончил, сказал, что нужно будет прийти ещё раз, чтобы дописать. Попросил меня пообещать, что я ничего не скажу родителям. Я не поняла, почему, но пообещала, а также подтвердила, что приду ещё раз.

Я не чувствовала, что имею право ему отказать и не прийти. Казалось, что мои переживания — это мои проблемы, и они не оправдывают отказ помочь другому человеку. Мало ли, что мне неприятно. И вообще, может быть, я неправильно что-то поняла.

Я пришла домой, но что-то мне было очень плохо. Залезла в ванну и сидела час, пытаясь смыть ощущения в теле, но, видимо, это несильно помогло. Спустя какое-то время брат спросил, всё ли со мной в порядке, не случилось ли чего. Я подумала, что давала чуваку обещание держать секрет только от родителей, и, честно говоря, была рада, что могу с кем-то поделиться.

Брат сделал все как надо: снял с меня ответственность за отказ прийти повторно, и вбросил идею, что чел, так-то, совершил уголовное преступление. Последнее звучало для меня абсурдным, понятно же, что ничего такого плохого он не сделал, просто мне немного неприятно… но идея никуда не ходить была новой и приятной.

Правда, странное ощущение оставалось.

Я скрывала своё тело, потому что ощущала в этом какую-то ценность. Теперь на свете существовал ровно один человек, который его видел, и этот человек был не очень. Меня не устраивала ситуация, когда он попал в множество каких-то избранных людей. В этом точно было что-то не так.

Я позвонила своему парню, попросила приехать. Разделась и сказала, что вот, смотри, пожалуйста. Но этого было недостаточно. Я чувствовала, что раз на моё тело можно было смотреть тому чуваку, то значит должно быть можно кому угодно. Иначе он как будто особенный, как будто то событие имело какую-то ценность.

Считать, что можно смотреть кому угодно — вот, что сможет обесценить это событие. Вот, как удалить чувака из множества избранных людей, которым почему-то было можно в отличие от остальных.

Вскоре один знакомый предложил сделать на мне боди-арт и пофоткать. Мне было очень легко согласиться. Мой ментальный трюк сработал, я ощущала, что моё тело больше не является чем-то приватным, про что нужно как-то отдельно решать, кому его показывать.

Спустя ещё какое-то время я решила сделать деньрожденческий подарок своему бойфренду и замутить эротическую фотосессию. В вк мы были шапочно знакомы с одной прикольной девочкой-фотографом и организовали съёмки на квартире у моего друга. Фотографии настолько превзошли мои ожидания (вау, я правда так секси выгляжу?), что я даже решила заплатить ей 500 (!) рублей, хотя мы договаривались бесплатно 🙂 Она стеснялась брать деньги, для меня они тоже были заметные, но я настояла и даже сделала это чем-то символичным: ты реально круто снимаешь, твоя работа стоит денег, будет правильно начать их брать, так что пусть это будет стартом твоих платных съёмок. Так я стала, по сути, первой клиенткой одной из самых популярных на текущий момент ню фотографинь в стране 🙂

И так у меня оказались конкретные фотки, про которые я подумала: вроде крутые, интересно, что будет, если их выложить? Сначала вопрос показался мне скорее шуточным, ну вроде понятно, что так не стоит делать. Так что мы переходим ко второй части.

Почему я стала это делать?

Вообще я не из социально пугливых. Не из тех, кто действует конформно, потому что боится осуждения. Я всегда любила задаваться вопросом, почему что-то нельзя, и если я приходила к выводу, что причины строятся на ошибочных идеях и глупости, а нормальных оснований для запрета нет — я делала. Потому что так правильно. Потому что не хотела поддерживать систему ограничений, лишённых логики.

Я была смелой, но не была дурой. Я понимала, что когда какое-то неодобряемое в обществе действие на самом деле не является плохим — это не то же самое, что не будет ничего плохого, если его сделать. Потому что помимо того, чем является действие само по себе, есть ещё то, чем оно является в головах людей, и негативные социальные последствия никто не отменяет. Ходить по улице в ночной рубашке как в платье — ничем не плохо, и я легко могу представить мир, где о таких вещах можно не париться, но в реальном мире это приводит к конфликтам и с близкими, и с незнакомыми людьми (я проверяла).

Я бы выделила два типа правил, живущих в общественном сознании. Первые имеют свои фундаментальные причины, связанные с мироустройством, а вторые являются нерациональными предрассудками. Например, носить шапку зимой и переходить дорогу на пешеходных переходах — это правила первого типа: так важно делать из-за каких-то реальных последствий, а не только потому, что обратное будет осуждаться. Ношение ночнушки в качестве платья имеет последствия исключительно потому, что люди к этому плохо отнесутся. Формально, нарушение и тех, и других правил имеет негативные последствия, но правила второго типа держатся на рекурсии: их плохо нарушать, потому что все считают, что их плохо нарушать, и знание о реальности социальных последствий в случае нарушения только укрепляет знание, что их плохо нарушать. Грёбаный цикл. Только представьте, что в один день человечество решит, что гладить рубашки не обязательно — сколько времени мы все сэкономим?

Мне всегда нравился эпатаж. Для меня это было средством бороться с теми самыми правилами второго типа. С предрассудками, не имеющими сути, причём не только с ними самими, но и с паттернами мышления, приводящими поддержанию предрассудков в обществе. Мне хотелось, чтобы люди меньше использовали штампы и чаще включали голову, проверяя свои автоматические реакции осуждения: а это точно плохо? А почему я так думаю? Самый доступный способ, он же был по ощущениям самый честный и правильный — это нарушать стереотипы самой и вызывать тем самым когнитивный диссонанс своим примером. Так я сталкиваю людей с их автоматическими реакциями, и те из них, кто хорошо ко мне относится, окажутся перед выбором, что им проще обесценить: меня или подобный поступок. Когнитивный диссонанс сглаживается в сторону более сильного убеждения, и у более умных людей по моим оценкам должно было выигрывать отношение ко мне. В каждом таком случае одним предрассудком меньше плюс в опыте людей появляется больше ситуаций, где им пришлось переосмыслить какой-то свой предрассудок и задаться вопросом, почему я считаю, что что-то плохо. Я надеялась, что при наборе критической массы таких ситуаций у людей будет формироваться метакогнитивная привычка проверять себя, когда у них активируются подобные стереотипы.

Какие в обществе есть идеи о ню фотографиях: их может выкладывать только тупая пизда, которой больше нечего показать? Только неумные, поверхностные и/или неадекватные девушки? Штош. Если кто-то сгладит свой диссонанс в пользу того, что я тупая — кажется, я готова потерять возможность общения с этим человеком. Правда, есть риск вирусного эффекта: я теряю не только конкретных людей, кто так решит, но и какие-то пункты своей общей репутации из-за того, что эти люди могут распространять негативное отношение ко мне, транслируя не сырые данные, а свои выводы. Зато будут те, кто переосмыслит своё отношение к голым фотографиям, и, главное, те, кто переосмыслит своё отношение к навешиванию ярлыков — кажется, я готова в это сыграть. Я чувствую, что так правильно.

Почему я продолжаю это делать?

До какой-то степени это “моя война” и я себя с ней немного идентифицирую. Хоть выше и описаны мысли подростка, и сейчас я рассуждаю тоньше и аккуратнее, основные идеи мне по-прежнему близки.

Я считаю, что нагота и так называемая “интимность” переоценены. Оговорюсь сразу: бывает совершенно волшебная интимность, но обычно люди культивируют в себе ограничения под прикрытием этой ценности не потому, что им волшебно. Я считаю, что общество было бы лучше, если бы люди меньше стеснялись своего тела и своей сексуальности.

Сейчас я также знаю, что у моего решения были риски сослужить отнюдь не лучшую службу тому, чтобы люди стеснялись меньше. Когда ты конвенционально привлекательна, легко говорить про отсутствие стеснения и вызывать только больше комплексов у тех, кто меньше попадает в среднестатистический типаж и переживает из-за этого.

Тем не менее, я знаю не одну девушку из интеллигентской среды, которые вдохновились моим опытом (других примеров в наших кругах тогда не было) и стали делать нечто подобное. Им хотелось и раньше, но когда у тебя нет ролевой модели и ты знаешь, что так никто из “нормальных” людей не делает — ты чувствуешь, что это вышвырнет тебя за пределы интеллектуального общества. Максимум, что ты можешь себе позволить — это фотография в купальнике на аватарке.

Мне говорили о том, что просто моё существование в медийном пространстве, как человека одновременно умного и сексуально раскрепощённого, повлияло на многих девушек и нормализовало сексуальность как что-то, что (воттакнеожиданность!) не противоречит высокому интеллекту.

Вообще немало людей делились по разным поводам, что моя смелость в тех или иных поступках помогла им самим стать смелее и открытее с миром. Иногда мне говорят об этом знакомые, иногда — совершенно незнакомые люди. Это безумно круто слышать. Получается, я и правда немножко меняю правила игры, а ребятам со стереотипами теперь придётся ещё тяжелее, войска адеквата и аутентичности растут 🙂

Но, конечно, идеологический драйв, когда я начинала, был сильнее, чем сейчас. Тогда я не знала, какая будет реакция, как много сложностей случится. Тогда меня много спрашивали, зачем я это делаю. //Тот самый момент, когда “чтобы ты спросил” — это правильный ответ)))

Со временем это просто стало, ну, нормальным. Сейчас у меня скорее возникнет вопрос, почему бы мне перестать это делать. Это же нормально. Если у меня появляется прикольная фотка, почему бы её не запостить.

Другая часть причины применима к любым фотографиям, не только к ню — да, конечно же, я люблю внимание. И мне приятно, когда люди помнят, что я есть. И мне нравится нравиться. Надеюсь, вас не шокирует наличие у меня общечеловеческих качеств 🙂 Эти вещи доставляют мне и почти всем людям удовольствие, поэтому я не считаю нужным категоризировать их как guilty pleasure. И поскольку мне доставит удовольствие, если на мою фотку, где я себе нравлюсь, посмотрят, мне скорее нужны причины для не-публикации.

Верно, что внимание можно получать более содержательными способами и что это предпочтительнее. Я так иногда делаю (надеюсь, вы заметили, лол). Я бы с удовольствием писала больше текстов, но они требуют намного больше времени по сравнению с фотками. Впрочем, я сейчас как раз решила попробовать посвящать этому достаточно времени. Например, этот текст я написала в Италии, разгрузив себя от всех дел, от которых было возможно. За часы, ушедшие на его написание, я могла сделать и выложить больше ста фотографий! Ужасно рада, что в этот раз получилось не так 🙂

 

Оригинал статьи: https://vk.com/@petrova-pochemu-ya-vykladyvau-nu

Гуманитарный класс

У меня третий урок в среду с 11 классом проходит совершенно утомительно, из-за помещения, в котором мы занимаемся.
В первую очередь хотелось бы обратить внимание на следующие факторы.
1. Помещение является приоритетным для гуманитарных предметов, типа истории или географии, возможно литературы или МХК. В нём более лекционное пространство, где ученики спокойно сидят и расслабляются. И весь интерьер этого класса говорит скорее об отвлечении от строгости, к некоему расслаблению. Так же, как и тот факт,  что парты расположены амфитеатром.Это удаляет слушателя от лектора и может отвлекать ученика на посторонние вещи.
2. Для уроков естественно-научного профиля требуется хорошее освещение. Это поддерживает в учениках уверенность, небольшое напряжение, концентрацию внимания и в целом необходимо создавать минималистичную обстановку с высоким контрастом (что мы сегодня имеем в аудиториях четвёртого этажа).
3. Отсутствие маркерной доски. К недостаткам меловой доски отнесу: трудность эксплуатации (необходимо наличие мокрой тряпки, времени, пока она высохнет, хороший мягкий мел), низкая контрасность, сложность использования разных цветов, а также тот факт, что на ней очень плохо видно.
4. Огромное пространство заполнено множеством самых разных предметов, которые интересно созерцать во время урока. Возможно, для гуманитарных предметов это может быть некоторым плюсом, чтобы связывать историю и конкретные исторические/геологические артефакты, но в естественно-научном свете должно быть именно физическое оборудование и ничего лишнего. Не должно быть много вычурных украшений и декораций, эти науки более абстрактные, и требует максимум концентрации и внимания.
Всё вышеперечисленное способствует расслаблению, отдыху и погружает учащихся в сон и обсуждение посторонних вещей. По крайней мере, это было замечено на уроках физики.

Новогодняя прокрастинация

Сейчас как-то принято и довольно популярно поздравлять всех окружающих с новым (наступающим) годом, планировать весело проводить ближайшие праздники, а также делиться своим подведением итогов за целых 12 последних месяцев.

Но пишу сюда не за тем, чтобы поддержать общий поток (main stream), а напротив, чтобы развернуть некую иную мысль.
Недавно наткнулся на статью от Adme (если кому интересно, внизу ссылка), и получилось, что со многими тезисами я вполне согласен. Даже приведу здесь конкретные цитаты:

«Общество транслирует, что надо встречать Новый год с друзьями или второй половинкой, подарить всем дорогих подарков, носить красный колпак, тусить, пить и бесконечно радоваться, радоваться, радоваться. РАДОВАТЬСЯ.

Понятно, что далеко не все люди соответствуют «идеальным» критериям праздничного настроения, — могут начаться противоречия. «А вот я встречаю Новый год неправильно…» Сюда же относится то, что до Нового года НАДО ВСЕ УСПЕТЬ. Еще один огромный источник стресса. Что делать-то?

Если вам нравится делать 31 декабря вехой, подводить итоги года и вы к этому готовы — это абсолютно нормально. Если вас трясет от одной мысли, что нужно вспоминать, что же вы сделали за год и где облажались, — не нужно этого делать, это тоже нормально.

Резюмировать какой-то отрезок жизни можно в любое комфортное для вас время, а не только когда говорят по телевизору.

Вам необязательно выходить на главную площадь города, где происходят фейерверки, резать этот оливье, и покупать/наряжать ёлку, если вам лично это не нравится, только потому что «так принято».
Взваливание ответственности на одну-единственную дату вызывает очень много тревоги — начинаем делать Новый год «самой важной ночью в году». Просто помните, что от новогодней ночи зависит только то, как вы проведете, собственно, новогоднюю ночь и ближайший день после.

Иметь плохое настроение в Новый год тоже нормально. У вас есть на это право: случиться могло все что угодно. Впереди 8 дней каникул — у вас есть возможность сделать себе праздник в тот день, когда будет максимально комфортно.

Ах да, если вы уходите на долгие каникулы, не забывайте двигаться, есть и спать. Отсутствие этих базовых вещей здорово сказывается на настроении.»

В дополнение к вышеуказанному хочу от себя добавить. Да, этот праздник даёт нам довольно приятные детские воспоминания, ностальгируя по которым мы получаем массу положительных эмоций. Это есть психологическое положительное подкрепление, улучшение и поддержка отношений с близкими людьми, через подарки и совместное времяпрепровождение.

Но в то же время хочу выразиться очень отрицательно по поводу длительных праздников, «навязанных» нам государством. Эти выходные на дают нам возможность сделать ровным счётом ничего, из того что мы планировали, благодаря такому психологическому эффекту как «прокрастинация», или отложенная работа.

У меня не было возможности поработать вместе с другими, скоординироваться и начать проект вместе. Поэтому я выбрал свой собственный путь, либо я отдыхал вместе со всеми, либо же начинал делать что-то собственное. Ну невозможно работать команде, когда все вокруг говорят, что «сейчас отдыхаем», «давай после праздников», «ты что с ума сошёл работать в выходные?!». Может они и правду устали, но для меня это возможность работать без отрыва, подпитываясь энергией.
Я тут вспоминал самые продуктивные новогодние праздники, которые у меня были в последние десяток лет. И знаете что? Это были не те дни, когда я бесконечно пересматривал сериалы, играл в компьютерные игры или же ходил куда-то гулять с друзьями. Да, всё это в целом, довольно приятное занятие, и позволяет нам забыть о том, к чему мы собственно движемся и зачем нам нужна наша жизнь, погружаясь в гедонистическую пучину и прокрастинируя.
Но проблема даже не в том, что получать удовольствие плохо. Отнюдь. Просто я подумал, что самым приятным периодом у меня в жизни (если считать по этим праздникам), были всего несколько лет, когда я был студентом.

Во-первых, это была напряжённая сессия. Первый экзамен выпадал вроде как на 8 или 9 января. И готовиться мы начинали уже 3-го. И это было лучшее время! Я честно скажу. Мне доставляло удовольствие подготовка, это был эффективный процесс изучения, разбитый по графику и выстроенный так, что мы занимались в команде, помогая друг другу, отвечая на вопросы и репетируя экзамены.

Другой год был у меня тоже довольно продуктивен, когда мне удалось всего за несколько дней выучить японскую слоговую азбуку. И если бы не это занятие, я вас уверяю, прокрастинация забрала бы всё оставшееся свободное время.

В ещё один год я начал проект в эти выходные и сделал компьютерную игру. Конечно, она получилась немного сырой, и её нужно было доработать, но позже у меня уже не было времени. Но суть ведь в том, что я за буквально неделю сделал целую игру! Целостную, с сюжетом, проработанную в мельчайших деталях.

Помню ещё год, когда-то давно, я начал писать книгу, и написал где-то десять глав как раз в свободные дни и ночи, потому что у меня появилось время, которое я мог полностью уделить этому. Правда, она до сих пор у меня лежит не дописанная и ждёт нового порыва вдохновения.

Я это всё к чему? Надо признать, что самым эффективным способом проведения этих бессмысленных праздников является работа. Любой проект, который вы начнёте и сделаете в эти дни, будет для вас великолепным источником удовольствия, которое вы получите, и которое не сгорит потом вместе с эмоциями как дрова.

Потому что эмоции, которые вы получите в эти праздники, могут остаться лишь воспоминаниями, возможно кусочками в фотографиях и видео, но они всё равно поблёкнут со временем.

Но если вы вложите это время в нечто более глубокое, оно вам обязательно в будущем напомнит о себе, и вы почувстуете гордость и понимание того, что вы живёте не зря. Именно с этих вещей начались многие мои проекты, которые идут и по сей день. И я нисколько не жалею о потерянных ночах и целых днях, которые я потратил на это, в отличие от потеряном времени, которое было убито на бесконечную прокрастинацию.

Проводите время с пользой, вот вам мой совет. Не погружайтесь в безотрывный отдых, это просто потерянные дни. Время-то идёт. Часики тикают.

О методиках в образовании

Преподаватель — это человек, которому необходимо донести до учеников понимание материала.

Методист — это человек, который разрабатывает методику донесения этого материала.

Он разрабатывает формат, стиль изложения и все необходимые пособия, которые потребуются для работы преподавателя.

Чаще всего методист один, а преподавателей много.

Чистое абстрактное знания. Его также называют теорией. Факты и цифры в голом виде, которые можно приложить только на бумаге. Технология — это набор определённых знаний, которые могут помочь создать прикладное (практическое). Как например технология изготовления бумаги или технология отбеливания стены.

Существует в системе образования три вида преподавателей, первый — это теоретик, который разбирается в различных теориях на высоком уровне, в сути вещей, как работает то, или иное. При этом ему совершенно не важно, как оно применяется. Ему главное понимать механизмы и процессы, происходящие внутри.

edited 
Второй это практик. Преподаватели практики чаще всего встречаются близко к прикладными областям. Они обучают технологиям.

Третий вид это преподаватель универсал, он же прекрасно разбирается в обоих направлениях, зная прикладной характер подаваемого материала, а также глубину изучаемого материала.

Именно третий вид может стать методистом, поскольку он способен проводить мост от теории к практике.
Как пример, он может создать методику, позволяющую обучать студентов механизмам работы какой-то специфической теории, если правильно разберётся, как переложить её на существующие реалии. Также эти преподаватели как правило хорошо разбираются в педагогике.

Теоретикам важно понимание процессов. Практикам важна технология, без применения которой нет смысла обучать.

И если теоретики способны изучать абстрактную математику, оторванную от реальности, просто потому что она «красива и интересна», то практикам всегда нужен ответ на вопрос «зачем это нужно»

А методисты отвечают на вопрос «Каким образом нужно подать материал, чтобы все его усвоили наиболее эффективно»

Как жить, если узнал страшную тайну?

Джулии Крит было двадцать два. Она стояла с бокалом шампанского на свадьбе брата, когда её старшая сестра подошла к ней и рассказала историю, вмиг разрушившую всё, что Джулия знала о себе и своей семье. Посреди семейного праздника сестра вдруг решила, что Джулия уже достаточно взрослая, чтобы узнать: их мать, Магда Крит, на самом деле еврейка. В июне 44-го на платформе Аушвица Магда разом потеряла три поколения своей семьи — дедушку, маму и своего первенца. На её глазах их отправили налево, в газовые камеры.

Мы все рождаемся в уже существующий нарратив — в историю, которую поколения нашей семьи создавали до нас. Главный источник, который может предоставить нашей жизни контекст, — это родители. Но иногда история, которую мы знаем и в которую уже плотно вплели самих себя, начинает трещать по швам, оставляя нас в смятении. Порой оказывается, что наши родители — это незнакомые люди, и становится совершенно непонятно, как жить дальше. Сюжетные повороты с внезапным родством или тёмными деталями прошлого бывают болезненно шокирующими, даже когда касаются персонажей любимого сериала. Но что чувствовать, когда такой plot twist поджидает тебя в собственной жизни?

Сама идея о том, что родители могут что-то скрывать, волнует многих детей. «Детям свойственен эгоцентризм, когда всё происходящее вокруг них они рассматривают как имеющее к ним непосредственное отношение. Поэтому секреты часто и воспринимаются младшими членами семьи как что-то, связанное с ними, чего надо стыдиться или бояться», — говорит гештальт-терапевт Мария Лисневская. Если ребёнок чувствует, что от него хранится секрет, но не имеет возможности узнать правду, то начинает фантазировать — и в этих фантазиях центром страшного секрета всегда оказывается он сам. «Самая распространённая фантазия — „я не их ребёнок“. Подменили в роддоме, взяли на воспитание у чужих людей, усыновили из детдома. Этому немедленно находится масса подтверждений в родительском поведении. Любая невнимательность, холодность из-за усталости, некупленный подарок — всё воспринимается как свидетельство правильности догадки. Ещё один распространённый вариант фантазии — родители решили разойтись, и я теперь им не буду нужен», — продолжает Мария. Такие фантазии вызывают вполне реальную фрустрацию и страдания, а в особо тяжёлых случаях становятся глубокой травмой. Мария говорит, что, даже если позже выясняется, что секрет не имел отношения к ребёнку, доверие оказывается подорванным.

Но, как известно, реальность, в отличие от вымысла, не обязана быть правдоподобной. Иногда с запертой антресоли родительских секретов на человека вываливается такая глыба, о которой он не мог и помыслить и к которой его никто не подготовил. И тогда начинается трансформация.

Джулией Крит мы встречаемся в эфиопской кофейне Mofer на улице Оквуд в центре Торонто. Она преподаёт литературную журналистику и исследования памяти в университете Йорк. Ей около пятидесяти, она носит короткую стрижку и много массивных колец. Джулия ставит на столик у окна чашку чёрного кофе, немного проливая на блюдце. Я заранее прошу прощения за слишком личные вопросы. Она улыбается и говорит, что уже привыкла.

До восемнадцати лет Джулия жила со своими родителями, но мало что знала об их прошлом: мама с папой встретились в Лондоне, эмигрировали в Канаду и никогда не заводили разговоров о прошлой жизни. «Мы просто знали, что наши родители иммигранты, и верили легенде, которую они рассказывали, не задавая им лишних вопросов. Это доверие было часто нелепым — например, мы всегда знали, что наш двоюродный брат по маме еврей. Но нам даже в голову не приходило, что это может иметь к нам отношение, — мы просто решили, что его папа еврей, а с ним у нас нет кровного родства». Когда на почту пришло приглашение на бар-мицву двоюродного брата, Магда и её муж спрятали его от детей.

Магда была фотографом, а в свободное время писала стихи и прозу. Когда Джулии было двадцать, мать дала ей рукопись своей книги. Текст был похож на автобиографию, но Джулия не могла узнать ни одного имени. «В тексте была лесбийская сцена, и я решила: может, поэтому она дала мне его? Я как раз недавно совершила каминг-аут и подумала, что таким образом мама пытается открыть эту линию коммуникации». В тексте не было ни единого упоминания о национальности Магды и ни слова о том, что случилось. В самом конце рукописи вскользь упоминалось что-то о первой дочери, но для Джулии это ничего не значило: из-за обилия незнакомых мест и имён она твёрдо решила, что произведение исключительно художественное. Магда пыталась издать свою книгу много раз, но получила отказы от всех тридцати издательств, в которые отправляла рукопись. В письмах с отказами часто встречалась одна и та же причина: текст написан как автобиография, но лишён контекста — история не складывается. Будто бы автор что-то недоговаривает.

Когда сестра рассказала Джулии историю их материи, всё сложилось воедино: мамина рукопись, особенности характера, её показательное осуждение семьи своей сестры, в которой чтили еврейские традиции. «Она умерла через шесть месяцев после того, как сестра мне всё рассказала. Мать тяжело болела, и не было уже никакой возможности поговорить об этом с ней. Когда она умерла, я была в ярости. Я злилась просто на то, что она ушла, как злится любой ребёнок. Но во многом я злилась и потому, что теперь мы уже точно никогда об этом не поговорим. Она просто оставила нас наедине с её историей. Кто нам теперь всё это объяснит?»

Ярость — частая реакция на вскрывшуюся тайну, особенно когда нет возможности прожить и осмыслить её в диалоге с родителями. В такой ситуации возникает чувство растерянности и бессилия. «Рядом с бессилием мы часто можем ощущать ярость — очень большое желание какого-то изменения, которое не имеем возможности осуществить», — объясняет терапевт Лисневская.

Настя (имя изменено) сидела вечером за компьютером, проходя один за другим онлайн-тесты по подготовке к ЕГЭ. Когда она устала и решила сделать перерыв, то зашла в папку старшей сестры и стала рассматривать фотографии. «Сестра в тот период очень много фотографировала — было интересно смотреть, что у неё получалось». В какой-то момент Настя наткнулась на фотографию незнакомой женщины с маленьким ребёнком. Глаза у мальчика были голубые — точно как у Настиного отца, а щёки пухлые — точно как у её младшего брата. Настя разбудила спящую рядом сестру и спросила, кто это, — а та через сон ответила, что это их брат. Тогда Настя привела в комнату маму и попросила объясниться. «Она сказала, что это правда. Что, мол, твой отец — молодец. Мама с сестрой знали уже два месяца, но не хотели мне говорить, пока я не сдам все экзамены. Я сначала засмеялась, спросила: в смысле? Вы шутите? А когда поняла, что это не шутка, разозлилась и наорала, что они не имеют права от меня такое скрывать. Я не понимала, почему они это вообще терпят».

Настя вспоминает, что у неё никогда не было идеальных отношений с отцом. Он всегда был скуп на проявления нежности, а их мнения по большинству вопросов сильно различались. Но, по словам Насти, отец всегда говорил, что именно за это любит её больше всех — ведь она может противостоять ему. Говорил, что они очень похожи. «И вот у меня флешбэками в голове мелькала эта фраза, и я не могла понять: если мы так похожи, как ты мог такое совершить? Я бы никогда такого не сделала. Нихера мы не похожи».

В самом акте хранения тайны всегда очень много тревоги, стыда и страха раскрытия. Но американский психиатр Мюррей Боуэн в своей работе «Теория семейных систем» предупреждает, что раскрытие тайны может оказаться не менее разрушительным, чем сокрытие, особенно если недооценить интенсивность эмоциональных процессов, вовлечённых в её формирование и хранение. Когда правда просачивается наружу через выстроенные преграды, ударная волна может пройтись по всем членам семьи.

По словам Насти, когда отец узнал о том, что вся семья в курсе его тайны, его будто подменили. Он ушёл в практически непрерывный трёхлетний запой, а от прежней спокойной семейной жизни не осталось и следа. «Он каждый день приходил домой пьяный, а когда он не приходил — мы были счастливы. Когда приходил, то избивал маму. Запирал двери и избивал её, а сестре приходилось кулаком ломать стекло в двери, чтобы открыть её. Мы сидели в крови, вытаскивали стёкла из её руки, перевязывали. Оттирали кровь с бляхи ремня, которым он бил маму».

У тех, на кого тайна обрушивается, картина мира неизбежно начинает трещать по швам. По словам гештальт-терапевта Марии Лисневской, масштаб этих разрушений не всегда прямо пропорционален масштабу секрета: «Самое незначительное событие может стать травмой для человека, если искажает, деформирует его личность, меняя представление о себе как о ценном, уникальном человеке. И наоборот: самое тяжёлое, ужасное событие не станет травматичным, если в среде будет достаточно поддержки; то есть окружение своим отношением продолжит подтверждать ценность, важность человека для них, продемонстрирует неизменившееся отношение, не откроет двери стыду».

Но зачастую поддержки в среде не находится. Родители могут продолжать хранить молчание и отрицать выяснившуюся тайну или осуждать за «лишние» вопросы. А ещё родителей может уже не быть, как это случилось у Джулии Крит, — и тогда не остаётся никаких шансов проговорить свои тревоги. «Человек качается от ужаса и стыда до надежды и восхищения, придумывая разные финалы. В разные жизненные периоды это может становиться и опорой, и препятствием. Проработать самому — задача не из простых, так как наша голова всегда найдёт на любой довод грамотный контраргумент. Лучше разбираться с такими вещами в психотерапии», — продолжает Лисневская.

Узнав о предательстве отца, Настя пережила несколько нервных срывов. Она не могла досидеть ни одного урока до конца — выбегала из класса в слезах. Одноклассники стали смеяться за спиной, обзывать «ебанутой», а некоторые советовали «пропить глицинчик». Настя вспоминает, что облегчить страдания ей помогла учительница истории. Заметив тяжелое состояние ученицы, преподаватель вызвала её на разговор. Настя впервые почувствовала возможность проговорить мучительную ситуацию с взрослым и рассказала ей всё: «Она стала говорить мне, что это естественно для мужчин, что они все полигамны и хотят оставить как можно больше потомства. Тогда это меня немного успокоило, я всё равно ещё была ребёнком и не понимала всего».

Джулии Крит, чтобы справится с травмой, понадобилось пятнадцать лет, за которые её жизнь полностью трансформировалась: она выучила венгерский язык; поехала в маленький город Секешфехервар, из которого и забрали семью её мамы; уговорила неприветливых директоров архивов дать ей доступ к документам; познакомилась с людьми, которые стояли на одной платформе Аушвица с её матерью Магдой; сняла документальный фильм и написала несколько исследовательских работ. В одну из поездок в Секешфехервар Джулия опоздала на обратный самолёт. Она была на съёмках документального фильма о своей матери, и подруга Магды впервые прочитала Джулии её письма. Письма Магды Крит — это единственное место, где она рассказывала о том, что с ней случилось. Там она писала, как у неё из рук забрали трёхлетнюю дочь Юдит. «И вот я стою в аэропорту и понимаю, что следующий самолёт только через два дня. У меня случилась истерика. Я стояла и плакала навзрыд. Я чувствовала себя такой потерянной, запертой в этом маленьком городе… я почувствовала себя еврейкой как никогда в жизни. Мне казалось, что этот город убьёт меня», — вспоминает Джулия. Сейчас, оглядываясь на то время, она говорит, что специально поставила себя в такое положение. Это было воплощение её подсознательного желания пропустить через себя хоть долю страданий своей матери, чтобы понять её. «Я до сих пор не могу сказать, что полностью понимаю её. Но когда я увидела величину её потерь и осознала, чего ей стоило выстроить свою жизнь заново, я нашла в себе гораздо больше смирения и принятия»

Семейные тайны всегда так или иначе влияют на жизнь всех вовлечённых — хранителей и тех, от кого эти тайны хранятся. Даже до того как тайное становится явным, оно успевает пропитать собой отношения внутри семьи и наложить отпечаток на формирующуюся детскую психику. Джулия говорит, что стыд всегда был вплетен в её общение с матерью. «Она стыдила меня за всё; стыдила моё тело, стыдила меня за сексуальность… Я думаю, главной причиной этого было то, что она сама испытывала глубокий стыд. Она стыдилась не только того, что она еврейка — а она безусловно стыдилась этого, но и того, что она скрывала это. Ей было стыдно перед семьёй, которую она потеряла, за то, что она молчит о них — то есть предаёт их историю». Непроговорённый стыд передаётся из поколения в поколение, и дети, которым достался такой багаж от родителей, зачастую не понимают, почему им стыдно. Джулия рассказывает, что именно с этим столкнулась и она в своей юности: «Я думаю, стыд стал для меня самым травматичным „наследством“ всей этой истории. И единственный способ прервать этот круговорот стыда — это прервать молчание».

Стыд стал основой отношений Артёма (имя изменено) с его отцом. В двадцать два года он узнал, что в 90-х его отец провёл год в следственном изоляторе по подозрению в экономических преступлениях. Ему грозил срок от десяти лет.

Но об этом, как и о многих других событиях из жизни своего папы, Артём не знал очень долго. В детстве их отношения складывались хорошо, но в них было много секретов друг от друга. Артём вспоминает, что его преследовало ощущение, будто папа постоянно чего-то требует от него. Мама не требовала ничего, а отец постоянно что-то выдумывал. Они с мамой даже завели отдельный дневник, и у Артёма их было два — для школы и для папы. «Папе почему-то кажется, что он должен быть передо мной идеальным. Что какие-то свойственные человеку вещи, слабости — это не про него. Но любое действие вызывает противодействие. Если бы не скрытность папы, то не было бы и никаких специальных дневников для него. Но как папа пытался передо мной быть идеальным, так и мы с мамой пытались быть идеальными перед ним. Конечно, я об этом жалею. У нас были бы более близкие отношения. Мне до сих пор стыдно рассказывать папе о своей жизни. При общении возникает маска. Я ощущаю, что всегда пытаюсь что-то недоговорить, скрыть, показаться кем-то, кем не являюсь».

МЫ ВСЕ РОЖДАЕМСЯ В УЖЕ СУЩЕСТВУЮЩИЙ НАРРАТИВ — В ИСТОРИЮ, КОТОРУЮ ПОКОЛЕНИЯ НАШЕЙ СЕМЬИ СОЗДАВАЛИ ДО НАС

Родители часто пытаются создать для своих детей образ сверхлюдей, которых обошли стороной не только ошибки и неудачи, но и «постыдное» веселье. Стирая какую-либо человечность из своей биографии, родители под предлогом защиты детей на самом деле защищают себя от неудобных диалогов. Как объяснять ребёнку, что тусоваться — это плохо, когда сам всю молодость не трезвел дольше чем на сутки? «Думаю, папа скрывал потому, что он стыдится того времени, когда ему было весело. Я не говорю, что ему было весело в тюрьме, — просто это были 90-е, и того, как он проводил тогда время, он стыдится». Артём и сам стал замечать за собой похожие паттерны мышления: иногда ему стыдно рассказывать о себе истории, которые кажутся глупыми и порочащими его образ.

Мария Лисневская объясняет, что, помимо стыда в формировании тайн, есть второй важный аспект — страх потерять отношения. Вероятность того, что мир вокруг изменится, ужасает человека: «Мы боимся, что тайна разрушит важные связи и мы потеряем принадлежность к ценному миру — семье, клану, роду. Ужас может быть связан с фантазиями о том, что развалятся все устои, будут утеряны быт, дом, связи». Зачастую дети и сами не хотят узнать «лишнего» о родителях, даже если чувствуют, что родитель что-то скрывает, — ведь это приведёт к неизбежной трансформации отношений. Детям важен образ целостного родителя как опоры, а раскрытые родительские секреты могут пошатнуть чувство безопасности. Тем не менее рано или поздно посвящение ребёнка в семейные истории становится необходимым для его же ментального благополучия. По словам Лисневской, такой акт доверия может сплотить членов семьи: «Ребёнок становится доверенным лицом, чувствует, что есть уникальное „общее“ между ним и родителем. В этом есть и уважение, и вера в способность ребёнка вынести эту тайну, и близость от разделённых чувств. Если родитель страдал, стыдился, боялся и теперь признаётся в этом, то он становится более реальным и живым, перестаёт быть идеальным и великим».

Дашей, последней героиней моего исследования о семейный тайнах, мы встретились в японской кондитерской в китайском районе Торонто. У Даши живой распахнутый взгляд и огромные ресницы. Она рассказывает мне о том, как узнала, что её дедушка — гей. Когда она говорит о нём, её глаза полны любви. В своём документальном фильме «MUM» Джулия Крит говорит: «Молчание становится семейным договором». Когда один из членов семьи выбирает хранить тайну, остальным «посвященным» остаётся только разделить с ним обет молчания — в противном случае их поведение расценивается как предательство. В семье Даши молчание стало негласным правилом задолго до её появления на свет.

Всё детство Даша жила с дедушкой и мамой в квартире на Чертановской. Дедушку звали Ваня, он был «то ли битником, то ли стилягой», обожал Мирей Матьё и Сартра, пользовался специальным шампунем для блеска седины и дружил с кубинцем «дядей Хосе», который привёз Даше в подарок маракасы. Даша взахлёб вспоминает о детстве, когда они с дедушкой Ваней проводили много времени вместе: «Он часто забирал меня из школы, делал мне обеды, постоянно меня баловал. Укладывал меня спать, когда я была ещё маленькая. Всегда говорил: «После сытного обеда по закону Архимеда полагается поспать!»

А ещё у дедушки был друг, Дмитрич. Даша вспоминает, что в семье его не очень любили: мама и бабушка всегда называли его только по отчеству и говорили о нём с пренебрежением. Дедушка проводил много времени на даче у Дмитрича, приглашал его на семейные праздники. «Когда мне исполнялось семь, они устраивали вечеринку, Дмитрич стоял и полировал вилки, мы с ним общались».

Когда Даше было одиннадцать, Дмитрич умер, и дедушке стало очень плохо. С тех пор он начал сдавать и всё чаще уходил в запои.

РЕАЛЬНОСТЬ, В ОТЛИЧИЕ ОТ ВЫМЫСЛА, НЕ ОБЯЗАНА БЫТЬ ПРАВДОПОДОБНОЙ

В четырнадцать лет Даша гуляла по улице со своей бабушкой и почему-то решила спросить про Дмитрича. «Я сказала ей: „Слушай, а помнишь того чувака? Кто это вообще был?“ Бабушка отмахнулась фразой в духе „да ну этот, педик…“» Даша была в шоке и принялась расспрашивать бабушку, что это значит. Оказалось, что последние двадцать лет дедушка и Дмитрич были парой. «Бабушка мне сказала, что они познакомились с дедушкой очень рано — в восемнадцать лет и тут же поженились. Потом его забрали в армию на два года, бабушка рожала дочку без него. Потом он вернулся и стал „другим“, именно после армии, — она сразу это почувствовала. Как я поняла, близости с того момента у них уже не было. Моя мама узнала об этом тоже лет в пятнадцать, но открыто об этом ей никто не говорил — это всегда замалчивалось».

За восемь лет после смерти Дмитрича дедушка так и не пришёл в себя, и ему было не с кем об этом поговорить. Одиночество, боль утраты и поломанная вынужденным молчанием судьба привели к печальному исходу. Дедушка Ваня пил всё больше, а семья отдалялась от него всё сильнее. Даша и её мама стали видеться с ним не чаще чем раз в месяц, а в семейных разговорах отмахивались: алкоголик, что с него взять.

Дедушку Ваню нашли мёртвым в его квартире через три недели после его смерти. «Они не могли даже зайти — пришлось переделывать всю квартиру, поднимать полы, выкидывать все книги».

Даша часто разговаривает с бабушкой, спрашивает о том, как они с дедушкой жили. Готовность бабушки рассказывать правду очень сплотила их с Дашей, но в этом доверительном круге по-прежнему очень не хватает мамы. «Мне очень хочется, чтобы она это проговорила про себя, отрефлексировала и двинулась дальше. В каждой русской семье есть трагедия, которая не переживается. Она пролистывается, её никто не осмысляет, но она всё ещё там… У мамы иногда это проскальзывает — она чувствует себя виноватой, что не смогла его вытащить». Даша говорит, что её цель — сделать так, чтобы история дедушки перестала считаться в семье «грязной страницей». «Даже сейчас, когда я провоцирую маму на разговор, она говорит: «Ну да, дедушка был… ну, ЭТО САМОЕ». Я говорю ей: «Ну господи, ну какое ещё ‚это самое‘, скажи уже нормально!“»

Последствия родительских тайн в сознательной жизни детей бывают самые разные, но чаще всего они связаны со способностью вступать в близкие, доверительные отношения с другими людьми. «В отношениях я стала жертвой. Мне было нормально, что мной подтирались, обращались со мной как с собакой. Я отдавалась полностью и ничего не получала взамен. Это и разрушило мою самооценку окончательно. Я думала, что это нормально, — такой пример и был у меня перед глазами. Думала, что лучше уже не будет», — признаётся Настя. Когда она стала встречаться со своим будущим мужем, долгое время у неё продолжались срывы и истерики: она не могла поверить, что всё хорошо, что он ничего не скрывает и по-настоящему хорошо к ней относится.

Исследователь Ярив Оргад в своей работе «The culture of family secrets» разбирает влияние секретов на формирование смыслотворчества на примере текста израильского писателя Амира Гутфройнда «Наш Холокост», где автор описывает отношения со своей матерью. История Амира и его мамы очень похожа на историю Джулии Крит — молчание зачастую становится негласным правилом в семьях, переживших трагедию. Оргад приводит в пример цитату из книги Гутфройнда, где тот рассказывает об одной из «базовых аксиом» в его семье, которая никогда не объяснялась: «Мы никогда не должны выкидывать еду. Почему? Потому что. Почему „потому что?“ Потому, что мы никогда не должны выкидывать еду. Настоящая причина была, конечно, в том, что люди умирали за одну картошку. Люди воровали суп… Но нам никогда не давали никаких объяснений».

Оргад пишет, что такая тавтология преграждает путь к смыслотворческому диалогу, в ходе которого ребёнок и должен развивать способность к познанию. Когда родитель отрезает путь к диалогу, ребёнку остаётся только замещать реальный процесс создания смыслов фантазией и «галлюцинациями». По словам Оргада, семейные секреты таким образом разрушительно действуют в двух направлениях: отделяя ребёнка от общего прошлого с семьей и «реального» будущего, оставляя в иллюзорном настоящем.

Джулия Крит рассказывает, что при попытках отрефлексировать тайну своей мамы обнаружила, что перед ней стоит эпистемологическая проблема. «Как я вообще могу знать, что я что-то знаю, если не знала ничего о самом близком человеке? Знаю ли я вообще что-то? Семейные секреты безусловно имеют интеллектуальные последствия: ты становишься не уверен в мире, в возможностях познания».

конце каждого разговора я спрашиваю у своих героев, хотели бы они узнать тайны своих родителей раньше. Джулия протирает глаза кулаками и долго смотрит в окно. Она до сих пор не уверена, что травматичнее. Настя говорит, что предпочла бы не знать никогда, ведь именно вскрывшаяся тайна, по её мнению, открыла двери в ад. Артём признаётся, что ему всё равно, — его не очень интересует, как именно его папа попал под следствие и как провёл год в изоляторе: «Я бы больше хотел узнать, как он перешёл из подростка в мужчину? Как его друзья превратились в партнёров? Мне это всё очень интересно услышать от папы, но он сам никогда не начинал, а я никогда не спрашивал». Даша очень жалеет о том, что дедушка сам не поделился с ней своим секретом. Она хотела бы, чтобы он рассказал обо всём, когда ей было лет десять: про Дмитрича, про своё отношение к нему, про то, как он жил.

«В четырнадцать я была уже взрослой — это такой момент, как когда тебе рассказывают про месячные в пятнадцать. Это уже поздно».

Источник: https://batenka.ru/unity/family/new-truth/