Как жить, если узнал страшную тайну?

Джулии Крит было двадцать два. Она стояла с бокалом шампанского на свадьбе брата, когда её старшая сестра подошла к ней и рассказала историю, вмиг разрушившую всё, что Джулия знала о себе и своей семье. Посреди семейного праздника сестра вдруг решила, что Джулия уже достаточно взрослая, чтобы узнать: их мать, Магда Крит, на самом деле еврейка. В июне 44-го на платформе Аушвица Магда разом потеряла три поколения своей семьи — дедушку, маму и своего первенца. На её глазах их отправили налево, в газовые камеры.

Мы все рождаемся в уже существующий нарратив — в историю, которую поколения нашей семьи создавали до нас. Главный источник, который может предоставить нашей жизни контекст, — это родители. Но иногда история, которую мы знаем и в которую уже плотно вплели самих себя, начинает трещать по швам, оставляя нас в смятении. Порой оказывается, что наши родители — это незнакомые люди, и становится совершенно непонятно, как жить дальше. Сюжетные повороты с внезапным родством или тёмными деталями прошлого бывают болезненно шокирующими, даже когда касаются персонажей любимого сериала. Но что чувствовать, когда такой plot twist поджидает тебя в собственной жизни?

Сама идея о том, что родители могут что-то скрывать, волнует многих детей. «Детям свойственен эгоцентризм, когда всё происходящее вокруг них они рассматривают как имеющее к ним непосредственное отношение. Поэтому секреты часто и воспринимаются младшими членами семьи как что-то, связанное с ними, чего надо стыдиться или бояться», — говорит гештальт-терапевт Мария Лисневская. Если ребёнок чувствует, что от него хранится секрет, но не имеет возможности узнать правду, то начинает фантазировать — и в этих фантазиях центром страшного секрета всегда оказывается он сам. «Самая распространённая фантазия — „я не их ребёнок“. Подменили в роддоме, взяли на воспитание у чужих людей, усыновили из детдома. Этому немедленно находится масса подтверждений в родительском поведении. Любая невнимательность, холодность из-за усталости, некупленный подарок — всё воспринимается как свидетельство правильности догадки. Ещё один распространённый вариант фантазии — родители решили разойтись, и я теперь им не буду нужен», — продолжает Мария. Такие фантазии вызывают вполне реальную фрустрацию и страдания, а в особо тяжёлых случаях становятся глубокой травмой. Мария говорит, что, даже если позже выясняется, что секрет не имел отношения к ребёнку, доверие оказывается подорванным.

Но, как известно, реальность, в отличие от вымысла, не обязана быть правдоподобной. Иногда с запертой антресоли родительских секретов на человека вываливается такая глыба, о которой он не мог и помыслить и к которой его никто не подготовил. И тогда начинается трансформация.

Джулией Крит мы встречаемся в эфиопской кофейне Mofer на улице Оквуд в центре Торонто. Она преподаёт литературную журналистику и исследования памяти в университете Йорк. Ей около пятидесяти, она носит короткую стрижку и много массивных колец. Джулия ставит на столик у окна чашку чёрного кофе, немного проливая на блюдце. Я заранее прошу прощения за слишком личные вопросы. Она улыбается и говорит, что уже привыкла.

До восемнадцати лет Джулия жила со своими родителями, но мало что знала об их прошлом: мама с папой встретились в Лондоне, эмигрировали в Канаду и никогда не заводили разговоров о прошлой жизни. «Мы просто знали, что наши родители иммигранты, и верили легенде, которую они рассказывали, не задавая им лишних вопросов. Это доверие было часто нелепым — например, мы всегда знали, что наш двоюродный брат по маме еврей. Но нам даже в голову не приходило, что это может иметь к нам отношение, — мы просто решили, что его папа еврей, а с ним у нас нет кровного родства». Когда на почту пришло приглашение на бар-мицву двоюродного брата, Магда и её муж спрятали его от детей.

Магда была фотографом, а в свободное время писала стихи и прозу. Когда Джулии было двадцать, мать дала ей рукопись своей книги. Текст был похож на автобиографию, но Джулия не могла узнать ни одного имени. «В тексте была лесбийская сцена, и я решила: может, поэтому она дала мне его? Я как раз недавно совершила каминг-аут и подумала, что таким образом мама пытается открыть эту линию коммуникации». В тексте не было ни единого упоминания о национальности Магды и ни слова о том, что случилось. В самом конце рукописи вскользь упоминалось что-то о первой дочери, но для Джулии это ничего не значило: из-за обилия незнакомых мест и имён она твёрдо решила, что произведение исключительно художественное. Магда пыталась издать свою книгу много раз, но получила отказы от всех тридцати издательств, в которые отправляла рукопись. В письмах с отказами часто встречалась одна и та же причина: текст написан как автобиография, но лишён контекста — история не складывается. Будто бы автор что-то недоговаривает.

Когда сестра рассказала Джулии историю их материи, всё сложилось воедино: мамина рукопись, особенности характера, её показательное осуждение семьи своей сестры, в которой чтили еврейские традиции. «Она умерла через шесть месяцев после того, как сестра мне всё рассказала. Мать тяжело болела, и не было уже никакой возможности поговорить об этом с ней. Когда она умерла, я была в ярости. Я злилась просто на то, что она ушла, как злится любой ребёнок. Но во многом я злилась и потому, что теперь мы уже точно никогда об этом не поговорим. Она просто оставила нас наедине с её историей. Кто нам теперь всё это объяснит?»

Ярость — частая реакция на вскрывшуюся тайну, особенно когда нет возможности прожить и осмыслить её в диалоге с родителями. В такой ситуации возникает чувство растерянности и бессилия. «Рядом с бессилием мы часто можем ощущать ярость — очень большое желание какого-то изменения, которое не имеем возможности осуществить», — объясняет терапевт Лисневская.

Настя (имя изменено) сидела вечером за компьютером, проходя один за другим онлайн-тесты по подготовке к ЕГЭ. Когда она устала и решила сделать перерыв, то зашла в папку старшей сестры и стала рассматривать фотографии. «Сестра в тот период очень много фотографировала — было интересно смотреть, что у неё получалось». В какой-то момент Настя наткнулась на фотографию незнакомой женщины с маленьким ребёнком. Глаза у мальчика были голубые — точно как у Настиного отца, а щёки пухлые — точно как у её младшего брата. Настя разбудила спящую рядом сестру и спросила, кто это, — а та через сон ответила, что это их брат. Тогда Настя привела в комнату маму и попросила объясниться. «Она сказала, что это правда. Что, мол, твой отец — молодец. Мама с сестрой знали уже два месяца, но не хотели мне говорить, пока я не сдам все экзамены. Я сначала засмеялась, спросила: в смысле? Вы шутите? А когда поняла, что это не шутка, разозлилась и наорала, что они не имеют права от меня такое скрывать. Я не понимала, почему они это вообще терпят».

Настя вспоминает, что у неё никогда не было идеальных отношений с отцом. Он всегда был скуп на проявления нежности, а их мнения по большинству вопросов сильно различались. Но, по словам Насти, отец всегда говорил, что именно за это любит её больше всех — ведь она может противостоять ему. Говорил, что они очень похожи. «И вот у меня флешбэками в голове мелькала эта фраза, и я не могла понять: если мы так похожи, как ты мог такое совершить? Я бы никогда такого не сделала. Нихера мы не похожи».

В самом акте хранения тайны всегда очень много тревоги, стыда и страха раскрытия. Но американский психиатр Мюррей Боуэн в своей работе «Теория семейных систем» предупреждает, что раскрытие тайны может оказаться не менее разрушительным, чем сокрытие, особенно если недооценить интенсивность эмоциональных процессов, вовлечённых в её формирование и хранение. Когда правда просачивается наружу через выстроенные преграды, ударная волна может пройтись по всем членам семьи.

По словам Насти, когда отец узнал о том, что вся семья в курсе его тайны, его будто подменили. Он ушёл в практически непрерывный трёхлетний запой, а от прежней спокойной семейной жизни не осталось и следа. «Он каждый день приходил домой пьяный, а когда он не приходил — мы были счастливы. Когда приходил, то избивал маму. Запирал двери и избивал её, а сестре приходилось кулаком ломать стекло в двери, чтобы открыть её. Мы сидели в крови, вытаскивали стёкла из её руки, перевязывали. Оттирали кровь с бляхи ремня, которым он бил маму».

У тех, на кого тайна обрушивается, картина мира неизбежно начинает трещать по швам. По словам гештальт-терапевта Марии Лисневской, масштаб этих разрушений не всегда прямо пропорционален масштабу секрета: «Самое незначительное событие может стать травмой для человека, если искажает, деформирует его личность, меняя представление о себе как о ценном, уникальном человеке. И наоборот: самое тяжёлое, ужасное событие не станет травматичным, если в среде будет достаточно поддержки; то есть окружение своим отношением продолжит подтверждать ценность, важность человека для них, продемонстрирует неизменившееся отношение, не откроет двери стыду».

Но зачастую поддержки в среде не находится. Родители могут продолжать хранить молчание и отрицать выяснившуюся тайну или осуждать за «лишние» вопросы. А ещё родителей может уже не быть, как это случилось у Джулии Крит, — и тогда не остаётся никаких шансов проговорить свои тревоги. «Человек качается от ужаса и стыда до надежды и восхищения, придумывая разные финалы. В разные жизненные периоды это может становиться и опорой, и препятствием. Проработать самому — задача не из простых, так как наша голова всегда найдёт на любой довод грамотный контраргумент. Лучше разбираться с такими вещами в психотерапии», — продолжает Лисневская.

Узнав о предательстве отца, Настя пережила несколько нервных срывов. Она не могла досидеть ни одного урока до конца — выбегала из класса в слезах. Одноклассники стали смеяться за спиной, обзывать «ебанутой», а некоторые советовали «пропить глицинчик». Настя вспоминает, что облегчить страдания ей помогла учительница истории. Заметив тяжелое состояние ученицы, преподаватель вызвала её на разговор. Настя впервые почувствовала возможность проговорить мучительную ситуацию с взрослым и рассказала ей всё: «Она стала говорить мне, что это естественно для мужчин, что они все полигамны и хотят оставить как можно больше потомства. Тогда это меня немного успокоило, я всё равно ещё была ребёнком и не понимала всего».

Джулии Крит, чтобы справится с травмой, понадобилось пятнадцать лет, за которые её жизнь полностью трансформировалась: она выучила венгерский язык; поехала в маленький город Секешфехервар, из которого и забрали семью её мамы; уговорила неприветливых директоров архивов дать ей доступ к документам; познакомилась с людьми, которые стояли на одной платформе Аушвица с её матерью Магдой; сняла документальный фильм и написала несколько исследовательских работ. В одну из поездок в Секешфехервар Джулия опоздала на обратный самолёт. Она была на съёмках документального фильма о своей матери, и подруга Магды впервые прочитала Джулии её письма. Письма Магды Крит — это единственное место, где она рассказывала о том, что с ней случилось. Там она писала, как у неё из рук забрали трёхлетнюю дочь Юдит. «И вот я стою в аэропорту и понимаю, что следующий самолёт только через два дня. У меня случилась истерика. Я стояла и плакала навзрыд. Я чувствовала себя такой потерянной, запертой в этом маленьком городе… я почувствовала себя еврейкой как никогда в жизни. Мне казалось, что этот город убьёт меня», — вспоминает Джулия. Сейчас, оглядываясь на то время, она говорит, что специально поставила себя в такое положение. Это было воплощение её подсознательного желания пропустить через себя хоть долю страданий своей матери, чтобы понять её. «Я до сих пор не могу сказать, что полностью понимаю её. Но когда я увидела величину её потерь и осознала, чего ей стоило выстроить свою жизнь заново, я нашла в себе гораздо больше смирения и принятия»

Семейные тайны всегда так или иначе влияют на жизнь всех вовлечённых — хранителей и тех, от кого эти тайны хранятся. Даже до того как тайное становится явным, оно успевает пропитать собой отношения внутри семьи и наложить отпечаток на формирующуюся детскую психику. Джулия говорит, что стыд всегда был вплетен в её общение с матерью. «Она стыдила меня за всё; стыдила моё тело, стыдила меня за сексуальность… Я думаю, главной причиной этого было то, что она сама испытывала глубокий стыд. Она стыдилась не только того, что она еврейка — а она безусловно стыдилась этого, но и того, что она скрывала это. Ей было стыдно перед семьёй, которую она потеряла, за то, что она молчит о них — то есть предаёт их историю». Непроговорённый стыд передаётся из поколения в поколение, и дети, которым достался такой багаж от родителей, зачастую не понимают, почему им стыдно. Джулия рассказывает, что именно с этим столкнулась и она в своей юности: «Я думаю, стыд стал для меня самым травматичным „наследством“ всей этой истории. И единственный способ прервать этот круговорот стыда — это прервать молчание».

Стыд стал основой отношений Артёма (имя изменено) с его отцом. В двадцать два года он узнал, что в 90-х его отец провёл год в следственном изоляторе по подозрению в экономических преступлениях. Ему грозил срок от десяти лет.

Но об этом, как и о многих других событиях из жизни своего папы, Артём не знал очень долго. В детстве их отношения складывались хорошо, но в них было много секретов друг от друга. Артём вспоминает, что его преследовало ощущение, будто папа постоянно чего-то требует от него. Мама не требовала ничего, а отец постоянно что-то выдумывал. Они с мамой даже завели отдельный дневник, и у Артёма их было два — для школы и для папы. «Папе почему-то кажется, что он должен быть передо мной идеальным. Что какие-то свойственные человеку вещи, слабости — это не про него. Но любое действие вызывает противодействие. Если бы не скрытность папы, то не было бы и никаких специальных дневников для него. Но как папа пытался передо мной быть идеальным, так и мы с мамой пытались быть идеальными перед ним. Конечно, я об этом жалею. У нас были бы более близкие отношения. Мне до сих пор стыдно рассказывать папе о своей жизни. При общении возникает маска. Я ощущаю, что всегда пытаюсь что-то недоговорить, скрыть, показаться кем-то, кем не являюсь».

МЫ ВСЕ РОЖДАЕМСЯ В УЖЕ СУЩЕСТВУЮЩИЙ НАРРАТИВ — В ИСТОРИЮ, КОТОРУЮ ПОКОЛЕНИЯ НАШЕЙ СЕМЬИ СОЗДАВАЛИ ДО НАС

Родители часто пытаются создать для своих детей образ сверхлюдей, которых обошли стороной не только ошибки и неудачи, но и «постыдное» веселье. Стирая какую-либо человечность из своей биографии, родители под предлогом защиты детей на самом деле защищают себя от неудобных диалогов. Как объяснять ребёнку, что тусоваться — это плохо, когда сам всю молодость не трезвел дольше чем на сутки? «Думаю, папа скрывал потому, что он стыдится того времени, когда ему было весело. Я не говорю, что ему было весело в тюрьме, — просто это были 90-е, и того, как он проводил тогда время, он стыдится». Артём и сам стал замечать за собой похожие паттерны мышления: иногда ему стыдно рассказывать о себе истории, которые кажутся глупыми и порочащими его образ.

Мария Лисневская объясняет, что, помимо стыда в формировании тайн, есть второй важный аспект — страх потерять отношения. Вероятность того, что мир вокруг изменится, ужасает человека: «Мы боимся, что тайна разрушит важные связи и мы потеряем принадлежность к ценному миру — семье, клану, роду. Ужас может быть связан с фантазиями о том, что развалятся все устои, будут утеряны быт, дом, связи». Зачастую дети и сами не хотят узнать «лишнего» о родителях, даже если чувствуют, что родитель что-то скрывает, — ведь это приведёт к неизбежной трансформации отношений. Детям важен образ целостного родителя как опоры, а раскрытые родительские секреты могут пошатнуть чувство безопасности. Тем не менее рано или поздно посвящение ребёнка в семейные истории становится необходимым для его же ментального благополучия. По словам Лисневской, такой акт доверия может сплотить членов семьи: «Ребёнок становится доверенным лицом, чувствует, что есть уникальное „общее“ между ним и родителем. В этом есть и уважение, и вера в способность ребёнка вынести эту тайну, и близость от разделённых чувств. Если родитель страдал, стыдился, боялся и теперь признаётся в этом, то он становится более реальным и живым, перестаёт быть идеальным и великим».

Дашей, последней героиней моего исследования о семейный тайнах, мы встретились в японской кондитерской в китайском районе Торонто. У Даши живой распахнутый взгляд и огромные ресницы. Она рассказывает мне о том, как узнала, что её дедушка — гей. Когда она говорит о нём, её глаза полны любви. В своём документальном фильме «MUM» Джулия Крит говорит: «Молчание становится семейным договором». Когда один из членов семьи выбирает хранить тайну, остальным «посвященным» остаётся только разделить с ним обет молчания — в противном случае их поведение расценивается как предательство. В семье Даши молчание стало негласным правилом задолго до её появления на свет.

Всё детство Даша жила с дедушкой и мамой в квартире на Чертановской. Дедушку звали Ваня, он был «то ли битником, то ли стилягой», обожал Мирей Матьё и Сартра, пользовался специальным шампунем для блеска седины и дружил с кубинцем «дядей Хосе», который привёз Даше в подарок маракасы. Даша взахлёб вспоминает о детстве, когда они с дедушкой Ваней проводили много времени вместе: «Он часто забирал меня из школы, делал мне обеды, постоянно меня баловал. Укладывал меня спать, когда я была ещё маленькая. Всегда говорил: «После сытного обеда по закону Архимеда полагается поспать!»

А ещё у дедушки был друг, Дмитрич. Даша вспоминает, что в семье его не очень любили: мама и бабушка всегда называли его только по отчеству и говорили о нём с пренебрежением. Дедушка проводил много времени на даче у Дмитрича, приглашал его на семейные праздники. «Когда мне исполнялось семь, они устраивали вечеринку, Дмитрич стоял и полировал вилки, мы с ним общались».

Когда Даше было одиннадцать, Дмитрич умер, и дедушке стало очень плохо. С тех пор он начал сдавать и всё чаще уходил в запои.

РЕАЛЬНОСТЬ, В ОТЛИЧИЕ ОТ ВЫМЫСЛА, НЕ ОБЯЗАНА БЫТЬ ПРАВДОПОДОБНОЙ

В четырнадцать лет Даша гуляла по улице со своей бабушкой и почему-то решила спросить про Дмитрича. «Я сказала ей: „Слушай, а помнишь того чувака? Кто это вообще был?“ Бабушка отмахнулась фразой в духе „да ну этот, педик…“» Даша была в шоке и принялась расспрашивать бабушку, что это значит. Оказалось, что последние двадцать лет дедушка и Дмитрич были парой. «Бабушка мне сказала, что они познакомились с дедушкой очень рано — в восемнадцать лет и тут же поженились. Потом его забрали в армию на два года, бабушка рожала дочку без него. Потом он вернулся и стал „другим“, именно после армии, — она сразу это почувствовала. Как я поняла, близости с того момента у них уже не было. Моя мама узнала об этом тоже лет в пятнадцать, но открыто об этом ей никто не говорил — это всегда замалчивалось».

За восемь лет после смерти Дмитрича дедушка так и не пришёл в себя, и ему было не с кем об этом поговорить. Одиночество, боль утраты и поломанная вынужденным молчанием судьба привели к печальному исходу. Дедушка Ваня пил всё больше, а семья отдалялась от него всё сильнее. Даша и её мама стали видеться с ним не чаще чем раз в месяц, а в семейных разговорах отмахивались: алкоголик, что с него взять.

Дедушку Ваню нашли мёртвым в его квартире через три недели после его смерти. «Они не могли даже зайти — пришлось переделывать всю квартиру, поднимать полы, выкидывать все книги».

Даша часто разговаривает с бабушкой, спрашивает о том, как они с дедушкой жили. Готовность бабушки рассказывать правду очень сплотила их с Дашей, но в этом доверительном круге по-прежнему очень не хватает мамы. «Мне очень хочется, чтобы она это проговорила про себя, отрефлексировала и двинулась дальше. В каждой русской семье есть трагедия, которая не переживается. Она пролистывается, её никто не осмысляет, но она всё ещё там… У мамы иногда это проскальзывает — она чувствует себя виноватой, что не смогла его вытащить». Даша говорит, что её цель — сделать так, чтобы история дедушки перестала считаться в семье «грязной страницей». «Даже сейчас, когда я провоцирую маму на разговор, она говорит: «Ну да, дедушка был… ну, ЭТО САМОЕ». Я говорю ей: «Ну господи, ну какое ещё ‚это самое‘, скажи уже нормально!“»

Последствия родительских тайн в сознательной жизни детей бывают самые разные, но чаще всего они связаны со способностью вступать в близкие, доверительные отношения с другими людьми. «В отношениях я стала жертвой. Мне было нормально, что мной подтирались, обращались со мной как с собакой. Я отдавалась полностью и ничего не получала взамен. Это и разрушило мою самооценку окончательно. Я думала, что это нормально, — такой пример и был у меня перед глазами. Думала, что лучше уже не будет», — признаётся Настя. Когда она стала встречаться со своим будущим мужем, долгое время у неё продолжались срывы и истерики: она не могла поверить, что всё хорошо, что он ничего не скрывает и по-настоящему хорошо к ней относится.

Исследователь Ярив Оргад в своей работе «The culture of family secrets» разбирает влияние секретов на формирование смыслотворчества на примере текста израильского писателя Амира Гутфройнда «Наш Холокост», где автор описывает отношения со своей матерью. История Амира и его мамы очень похожа на историю Джулии Крит — молчание зачастую становится негласным правилом в семьях, переживших трагедию. Оргад приводит в пример цитату из книги Гутфройнда, где тот рассказывает об одной из «базовых аксиом» в его семье, которая никогда не объяснялась: «Мы никогда не должны выкидывать еду. Почему? Потому что. Почему „потому что?“ Потому, что мы никогда не должны выкидывать еду. Настоящая причина была, конечно, в том, что люди умирали за одну картошку. Люди воровали суп… Но нам никогда не давали никаких объяснений».

Оргад пишет, что такая тавтология преграждает путь к смыслотворческому диалогу, в ходе которого ребёнок и должен развивать способность к познанию. Когда родитель отрезает путь к диалогу, ребёнку остаётся только замещать реальный процесс создания смыслов фантазией и «галлюцинациями». По словам Оргада, семейные секреты таким образом разрушительно действуют в двух направлениях: отделяя ребёнка от общего прошлого с семьей и «реального» будущего, оставляя в иллюзорном настоящем.

Джулия Крит рассказывает, что при попытках отрефлексировать тайну своей мамы обнаружила, что перед ней стоит эпистемологическая проблема. «Как я вообще могу знать, что я что-то знаю, если не знала ничего о самом близком человеке? Знаю ли я вообще что-то? Семейные секреты безусловно имеют интеллектуальные последствия: ты становишься не уверен в мире, в возможностях познания».

конце каждого разговора я спрашиваю у своих героев, хотели бы они узнать тайны своих родителей раньше. Джулия протирает глаза кулаками и долго смотрит в окно. Она до сих пор не уверена, что травматичнее. Настя говорит, что предпочла бы не знать никогда, ведь именно вскрывшаяся тайна, по её мнению, открыла двери в ад. Артём признаётся, что ему всё равно, — его не очень интересует, как именно его папа попал под следствие и как провёл год в изоляторе: «Я бы больше хотел узнать, как он перешёл из подростка в мужчину? Как его друзья превратились в партнёров? Мне это всё очень интересно услышать от папы, но он сам никогда не начинал, а я никогда не спрашивал». Даша очень жалеет о том, что дедушка сам не поделился с ней своим секретом. Она хотела бы, чтобы он рассказал обо всём, когда ей было лет десять: про Дмитрича, про своё отношение к нему, про то, как он жил.

«В четырнадцать я была уже взрослой — это такой момент, как когда тебе рассказывают про месячные в пятнадцать. Это уже поздно».

Источник: https://batenka.ru/unity/family/new-truth/

О близости и сексе

Урoвень возбуждения oт близости и уровень сексуального возбуждения примерно одинаковы.

Но что делать с сексуальным возбуждением многие из нас знают, а вот как оставаться в близости — нет. Поэтому реализация потребности в духовной близости может быть выражена через сексуальность. Однако, получив сексуальное или эротическое удовлетворение, не наступает ощущение удовлетворенности и духовной сытости — потребность-то была не в эротизации отношений и не в сексе.

На мой взгляд, так происходит по ряду причин:

Во-первых нас нигде не учат распознавать свои чувства, особенно их тонкие грани. Более того, в некоторых сообществах чувствительность оценивается как слабость и это качество вообще может считаться стыдным. Особенно для мужчин. Что уменьшает шансы на развитие этого навыка, необходимого, на мой взгляд, для психологического благополучия.

Во-вторых, у нас очень развита секс-индустрия. Есть масса информации о сексе. Эта тема не так табуирована, как разговоры о чувствах и их гранях — разговаривать о сексе, при всей табуированности этой темы, сейчас гораздо привычнее, как мне кажется, чем о чувствах.
И, соответственно, когда возникает потребность в близости и нужно ее как-то реализовывать, но непонятно как, то отсутствие этого навыка вызывает такое напряжение, что «выстреливает» то, что похоже на близость и где понятно что делать. То есть возбуждение от близости распознается как сексуальное возбуждение.

Если постоянно подменять одно другим, то рано или поздно произойдет что-то типа дисбаланса. Например, если я хочу пить, но вместо этого ем, и делаю так тысячи раз, то мой организм рано или поздно даст сбой — я либо наберу лишний вес, либо наступит обезвоживание, либо еще какая дисфункция.

Соответственно живые и богатые всеми гранями отношения между двумя людьми возможны лишь тогда, когда оба ясно про себя чувствуют — чего в конкретный момент времени каждый из них хочет. Прямое и спокойное предъявление своих «хочу» и «не хочу» предполагает местами конфликт интересов. Но это совсем не значит, что слово «конфликт» означает «скандалы, интриги, расследования». Быть в конфликте не ранясь и не раня — это еще один навык, который достоин написания отдельного поста, а я пока на близости все же сфокусируюсь.

Так вот, близость. Собственно, что это такое?

Близость я понимаю как приближение двух людей из самой сердцевины существования. Когда двое встречаются из своего центрального сущностного опыта и могут безопасно в этом опыте оставаться. Проще говоря, встречаются без масок и защит.

Это очень захватывающее поначалу переживание, ибо в нем сосредоточены не только светлые чувства, но и собственная уязвимость.

Ведь когда так близко подходишь к кому-то, то если решат плюнуть, то достанут. А так как во многих из нас плевали в такие моменты, то сближение своей уязвимостью — на мой взгляд, очень смелый шаг.
Знаю, что некоторые после детских травм на него вообще не отваживаются. Проще уходить в цинизм, умничание, юмор, клоунаду, отвергать, убегать…в защиты, короче. Что бы не рисковать пережить снова тот опыт, когда тот, кто так нужен не просто отверг мое предложение или мой поступок, он отверг МЕНЯ, меня в моей сути, обвиняя попутно в какой-нибудь моей плохости.
Поэтому для того, что бы близость случилась, важно, что бы сформировалось доверие в отношениях.

И вот, встречаются двое влюбленных…нет, встречаются два любящих друг друга человека, и в какой-то момент их любовь начинает рваться наружу, не в силах оставаться прикрытой какой-нибудь болтовней на отвлеченные темы или еще каким-нибудь занятием и наступает момент, в котором обоих (или одного только) «накрывает» эта радость приближения и принятия в этом приближении, приправленная нежностью, любовью, радостью от того, что эта встреча случилась… И совершенно непонятно как это вот все выразить, как сообщить об этом партнеру, как этим поделиться, передать.

Собственно, в этот момент и происходит обычно подмена возбуждения от близости на сексуальное возбуждение.

Бывает и по другому — вместе с переживанием ценности этих отношений происходит переживание собственной плохости для этих отношений и, как следствие, бегство вообще из отношений, или из переживания ценности отношений.

А еще бывает, что симпатия и желание близости может происходить только через сексуальность. И вот, например, потребность дружить может крутиться вокруг сексуальности и воплощаться как общение под предлогом секса и близлежащих тем. Но это еще как-то социально приемлемо.

Гораздо больше тревоги это вызывает, если потребность в близости с однополым партнером интерпретируется самим же собой как гомосексуальность и вызывает стыд.

Еще более разрушительные последствия, когда интерпретация своей потребности в близости путается на корню с сексуальностью и человек впадает отравляющий и парализующий стыд при контакте с детьми. И ограничивает свои пересечения с детьми по максимуму, дабы обезопасить детей и себя от предполагаемой педофилии.

А как иначе?

Я не знаю как правильно и у меня нет рецептов, подходящих для всех.
Но из своего опыта и опыта своих коллег и клиентов, я знаю, что в близости можно просто осознанно оставаться, переживать ее. Это переживание может проявляться и слезами от трогательности происходящего, и проговариванием своих чувств партнеру, и проговариванием своих страхов, которые могут появляться в такие моменты. То есть это переживание может вызреть и перерасти в действие, в выражение этого переживания, разделение его с партнером, разделения этого опыта близости с партнером. И все.

Перечитала абзац, вроде просто все звучит, как обычно. Но не ве так просто, ибо нет вещи более хрупкой в отношениях, чем близость.
Близость подкрепляется ее разделением, принятием. Это значит, что в близости нет места «правильным» и соответствующим ситуации откликам на нее. Близость питается спонтанностью и искренностью. Что тоже не всегда может быть просто.

Ксения Аляева

О воспитании. Мысли автора блога.

Пост
Навеял меня о том, что я не могу удержать только в голове. Много хочется сказать, и я постараюсь коротко изложить то, что меня беспокоит.

Я — именно тот ребёнок, который рос при телевидении, конфетах и компьютере.
Да смотрел «Утиные истории», «Розовую пантеру» и другие мультики диснея по выходным и в будни, потому что родители были заняты, им некогда было сидеть с ребёнком. Позже, когда уже учился в школе, любил каналы СТС и ТНТ. И тот самый камеди клаб вовсе не научил меня материться. Нет, это сделали ребята в лагере, где я был в 9 лет. Но это увлечение быстро сошло на нет вместе с жаргоном, и теперь я отстаиваю со всей принципиальностью нормы русского языка.

Кроме того, детский сад меня никогда не интересовал как и общение с множеством ребят. Всегда предпочитал уединённые развлечения и «игры на двоих». Да и от того, что я любил сладости с детства — в этом нет ничего плохого. Ну и что с того, что меня не научили готовить их самостоятельно? Имея навыки кулинарии и нужное желание это всегда можно освоить, если есть время.

У меня есть два периода в детстве, которые делят жизнь на город и деревню. С одной стороны это природа и сельская жизнь, а с другой — городская, транспортная и много разных городских увлечений. Не скажу, что природа и единение с ней настолько важно, в городах тоже есть много зелёных зон, а уж в Москве их достаточно! Значение жизни на природе преувеличено, и дело тут даже не в экологии. Все эти разговоры о духовности, которой наполняется ребёнок, созерцая сельские пейзажи и местность — пусты. Я с точно таким же упоением люблю созерцать городские пейзажи, а мне они нравятся куда больше, поскольку отражают именно культуру людей, а не самобытность земли и растений.
Детям надо давать свободу, и я благодарен родителям, за то, что они часто давали мне возможность самореализовываться в совершенно разных направлениях. Но тут говорится о другом — о том, что нужно направлять ребёнка и учить тому, что родитель посчитает правильным.

Могу написать подобную статью, но как бы с полярным взглядом, но будет звучать она так же, поскольку она спекулирует ценностями автора, пропогандируя их. А вывод тут совершенно глупый. О том, что не следует доверять системе (которая создала множество учений о воспитании детей, на мой взгляд правильных по большей части), а следует изобретать свою, и никого не слушать. Не слушать опытных воспитателей-преподавателей, не читать учебников по детской психологии.

Ведь это так можно далеко зайти в попытках найти идеальную систему, которую автор предлагает построить по собственному желанию.

Каждый из рождается и воспитывается в существующей системе, и нет смысла пытаться её «свергнуть» или быть бунтарём вопреки всему. Надо брать лучшее из того, что она даёт и идти своей дорогой. А взрослеющему ребёнку в этом должны родители помогать, но мягкими советами и рекомендациями, не направляя жёстко, как будто это единственно верный путь. В конце концов люди вырастают в соответствии с их талантами и тем, что они научились за годы их взросления. Для них мир становится сложен ровно настолько, насколько позволяет их собственный мозг. Кому-то это дано понять, кому-то нет — вот самый главный момент во всей сути развития человека.

Невозможно «убить уникальность». Она проявит себя вне зависимости от воздействия, рано или поздно. Уж в наше время очень тяжело скрыть от ребёнка какую-то информацию, а уж тогда это лишь вопрос времени. Захочет развиваться — никто не сможет его остановить.
Даже если всё детство вы будете заниматься ремеслом и вырезать ложки из дерева. Если у него хватает талантов на большее — он проявит себя, это лишь вопрос времени.

Вывод хочется сделать следующий — используйте всё хорошее из старых учебников по воспитанию, и давайте свободу детям при любом удобном случае, если это не связано с опасностью. И всё, ваши дети вырастут такими, какими они должны стать.

Можно обращаться за помощью к детским психологам, но учтите, что компетентных специалистов не так уж и много, их ещё надо уметь найти.

На приёмe у пcихoтерапевта

— Я инфантильный.
— Это зрелое признание.
— Я боюсь брать на себя ответственность.
— Не каждый осмелится сознаться в своём страхе.
— Я не довожу до конца ни одного дела.
— Вы умеете переключаться, потеряв интерес.
— Даже с вами мы вряд ли дойдём до результата.
— Вы хорошо прогнозируете.
— Неужели я безнадёжен?
— Вы заметили, что привычки всегда приводят туда же.
— Таким уж меня сделали.
— Вы признаёте влияние других людей.
— А вы мне поможете?
— Вы умеете просить о помощи.
— Вы не ответили на вопрос!
— А ещё вы настойчивый.
— То есть нет?
— Вы готовы обострять конфликт.
— А за что я тогда плачу?
— Вложившись, вы требуете отдачу.
— И что?
— Вы за несколько минут беседы показали зрелость, мужество, требовательность, честность и наблюдательность.
— Но где всё это в жизни?
— Вы заметили противоречие.
— Да, если бы я проявлял эти качества, моя жизнь стала бы другой!
— Вы увидели, что ваша жизнь зависит от проявления ваших качеств.
— Это очевидно.
— И подтвердили это.
— Но как мне проявлять нужные качества чаще?
— Вы согласились, что они уже есть и проявляются.
— Так вы же сказали, что я их прямо здесь проявляю.
— И вы признали, что это так.
— Но вы так и не ответили, как проявлять качества чаще!
— Вы снова проявили настойчивость, не оставляя этот вопрос.
— И что?
— Вы умеете настаивать снова и снова.
— Но я и сдаюсь нередко!
— Вам доступны оба варианта.
— А нельзя сделать так, чтобы мне не приходилось выбирать?
— Вы готовы даже отказаться от свободы ради своих целей.
— Я просто не люблю трудностей.
— Вы разумный человек.
— Но это приводит к тому, что я бросаю дела на полпути!
— Вы умеете видеть взаимосвязи.
— Чтобы выбирать настойчивость, надо не бояться трудностей…
— Да, и вы это периодически делаете.
— Получается, я уже хожу на трудности?
— Вы начинаете признавать свою силу.
— Но я же слабый!
— И слабость.
— Но я не могу быть одновременно сильным и слабым!
— Вы близки к разгадке.
— Могу поочерёдно?
— Вы умеете не только спрашивать, но и находить ответы.
— А у меня со всеми качествами так?
— Похоже, вы уловили закономерность.
— Я бываю всяким, и надо чаще проявлять желаемые качества…
— Важное открытие.
— Но я так никогда и не избавлюсь от своих недостатков?
— Свободу выбора отбросить не удастся.
— Получается, она всегда при мне?
— Вы хорошо соображаете.
— И я сам выбираю, проявлять сейчас инфантилизм или зрелость?
— Каждую секунду.
— Но ведь это ответственность!
— Да, вы всю жизнь её несли и несёте.
— А как же характер?
— Вы только что поставили его под сомнение.
— Это качества, которые я проявляю на автомате?
— То, что вы доверили автопилоту.
— Но выбор есть всегда?
— Вы уже всё поняли.
— Это надо переварить.
— Вы снова проявили самостоятельность мышления.

Aнвар Бaкиpoв

Ущербная социальность

Человек, или указывающий на недостатки, или предлагающий что-то новое, тем самым уже помещает себя в слабую социальную позицию — он как бы первым рассинхронизировался с остальными людьми, и теперь эти люди могут просто не пойти ему навстречу, не прислушаться к нему, а то и осудить его, и он будет наказан десоциализацией; наоборот, всякое повторение, поддакивание, угождение друг другу по кругу только укрепляет социальные связи, но оно же ведёт неуклонно к застою, некритичности, глупости, гнусности, безумию

Получается, что человек не может спокойно выражать любовь к обществу (к другим людям) в виде внесения улучшений на благо общества, потому что всякое внесение улучшений ставит под сомнение его членство в этом обществе для остальных; то есть нельзя делать осмысленное добро, не рискуя при этом отношениями как таковыми — и наоборот, если хочешь укрепить отношения, то ни за что не делай никакого добра, лучше охраняй всё то плохое, что было до сих пор

Дальше — хуже! ладно указания на недостатки и внесение предложений… а если ты хочешь что-то эдакое внедрить: изготовить, построить — тебе нужны ресурсы, находящиеся у других людей (своих ресурсов тебе не хватает); тогда ты сначала поставил под сомнение свою социализацию, которую тебе легко могут отрубить остальные люди, и одновременно из этого положения ты просишь их же подчинить ресурсы твоей идее, т.е. фактически твоей воле — пусть это и на благо обществу, но это они ещё должны «отказаться от неверия» в твою пользу

Ресурсы, конечно, всегда контролируются слаженными группами людей, а значит, эти группы общаются внутри себя и с другими частями общества; и надо же, они имеют склонность так извращать принятую норму общения, чтобы затруднить само общение с ними о ресурсах извне, либо заставить учиться их стилю общения, а учиться придётся у них же

Например, так работают вредные привычки: если ввести в деловую культуру попойки, то многие умные люди со своими предложениями исчезнут далеко на подступах сами собой, потому что они просто не станут доносить свои идеи через попойки, в том числе потому что не признают в пьющих вменяемую сторону для переговоров

И вообще: любое извращение или безумие помогает группе, захватившей какой-нибудь ресурс (начиная просто с собственных услуг как группы людей), затруднить постороннее общение с нею — а дальше группе может искренне казаться, что снаружи никого дельного-то и нет, либо она может своим дефектом общения гордиться, а прочих людей презирать за отсутствие такого дефекта

Подчёркиваю: дефект общения не обязательно вводится умышленно (хотя часто вводится именно умышленно), он может возникнуть случайно и закрепиться: например, группа общающихся людей совершила ошибку, другие люди начали на эту ошибку указывать, а группа почувствовала в этом шанс завести собственную особенность — отталкивающую безуминку, закрывающую её от дополнительного общения с людьми, понимающими эту ошибку, да и наотрез отказалась ошибку признавать…

Очень часто (так часто, что чуть ли ни всегда) укрепление социальности оказывается противопоставлено всему хорошему, что может с этой же группой произойти! а поскольку всякая общность людей располагает и ресурсами, то укрепление социальности, как правило, ещё и «окупается» по крайней мере на коротких временах хотя бы лучшим удержанием тех ресурсов, что уже были

Яркими проявлениями этой беды являются и рынок, и государство: через рынок можно делать только то, что понравится публике, т.е. воплощение идей в рыночной парадигме зависит от крепости социальных связей, т.е. по определению не может менять людей в лучшую сторону; при сильном огосударствлении опять-таки не так истолкованное предложение может быть воспринято как попытка хищения ресурсов с самыми грустными для новатора последствиями; при этом и рынок, и государство, будучи крупнейшими социальными отношениями, способны оказывать сильнейшее воздействие на всё общество, и когда это воздействие принципиально чаще ухудшает, чем улучшает (а улучшателей десоциализирует) — беда

Но, главное, повторюсь: нельзя одновременно укреплять отношения и делать людям добро! можно быть признанным любящим, иметь крепкие социальные связи, если не улучшаешь, вредишь или закрываешь глаза на вред; да, улучшения иногда проходят и даже внедряются, но очень иногда, и это всегда рискованное приключение, а также обычно проходят всё равно не лучшие из возможных улучшений!

Так вот: в этом невозможно жить!

Я решительно отрицаю любовь к людям, которая не улучшает их! я решительно отрицаю социальность, основанную на угодливости и привычке! человек, который критикует и предлагает, должен окружаться вниманием и почётом, должен спокойно готовить свои предложения в лучах приятия людей, тогда как готовый мириться с недостатками моральный урод должен страдать от одиночества и бояться продемонстрировать свою терпимость публично!

У нас в самом сердце взаимоотношений СТРАШНАЯ ПРОБЛЕМА, из-за которой вообще может возникать такой бред, чтобы социальность, крепость отношений с людьми оказывалась в противопоставлении со стремлением улучшать общество! чтобы наркоманы, извращенцы и просто уголовные преступники (см. ленту новостей в любой день) имели крепкие социальные связи и потому широкий доступ к ресурсам, а их противоположности — атомизировались и от ресурсов отодвигались

Общество на уровне какого-то базового алгоритма общения подавляет тех, кто хочет его, общество, улучшать, и, наоборот, возвышает и вооружает тех, кто его, общество, грабит и портит — поменяем этот базовый алгоритм, начнётся совсем другой «разговор» с любыми другими проблемами!

Автор: Виктор Лещиков https://vk.com/izobreti_mne?w=wall-55547053_1135 

Слабые и сильные стороны

В очередной раз задал сам себе вопрос. Почему вежливость воспринимается как слабость?
Буквально несколько часов назад в супермаркете брал с полки хлеб. Разворачиваясь, случайно зацепил рюкзаком, стоящую за мной женщину — пенсионерку. Еще даже не успев полностью развернуться, как на автомате сказал — Извините.
В тот же момент на меня вылилось целое ведро словесных помоев. Общий смысл сказанного заключался в том, что молодежь охамела, лезут по головам и вообще скоты не благодарные (Все несколько грубее).
С перепугу, подвис от такого объема информации, и задал вопрос. ЧОБЛЯ?
Ответ мгновенный  — Ничего. И эта бабуля резко испаряется.
И вот тут начинаешь вспоминать все ситуации когда ведешь себя предельно тактично, то на тебя пытаются сесть и кататься.
Неоднократно замечал в общественном транспорте. Еду на работу в костюме и выбрит — значит есть вполне себе не маленький шанс что со спокойное совестью наедут требуя уступить место.
Но когда едешь с недельной щетиной, перегаром и одет — джинсы байка. То фиг кто даже подойдет.
Неужели у нас, что бы тебя не трогали, надо быть гопником быдланом? Неужели культурный, неконфликтный человечек обречен терпеть нападки?

 

Дело в том, что люди сильные и агрессивные обычно чрезмерно вежливы с незнакомцами. Это обычный эволюционный механизм, описанный еще профессором-этологом В. Дольником в книге «Непослушное дитя биосферы», где он анализировал, почему наиболее жестокие драки происходят во время брачного периода у слабых животных, в то время как животные, способные легко убить противника своего вида, обычно ограничивают ритуальные бои вежливыми бесконтактными танцами.

Вот голуби заклевывают конкурентов до крови, а змеи лишь стоят друг перед другом на хвостах, покачиваясь, но вовсе не стремясь вонзить в соперника свои ядовитые зубы. А все потому, что, веди себя змеи иначе, скоро бы на планете вообще не осталось змей, кроме ужиков. У нас – то же самое. Сильные и легко впадающие в ярость люди очень скоро выясняют, что в социуме умение вести себя приятно куда важнее умения отрывать противникам головы (а те, кто не выясняют, очень скоро оказываются либо в тюрьме, либо на кладбище).

Неумение контролировать свою агрессию будет виктимным поведением для такого человека. Поэтому большинство из них очень серьезно относится к ритуалам вежливости, часто чрезмерной.

Эта утрированная вежливость и кажущаяся флегматичность прежде всего призваны удерживать окружающих от поведения, которое может стать опасным для обоих участников конфликта («Я полагаю, благородный сэр, вы случайно плюнули на кончик моей шпаги, не намереваясь причинить мне оскорбление действием?»).

И крайне виктимным поведением будет неумение распознавать эту опасную вежливость и путать ее с уступчивостью и трусостью.

 

Источник: https://pikabu.ru/story/pochemu_vezhlivost_vosprinimaetsya_kak_slabost_6343482?cid=128245201

Кризис на производстве

Ожидаются убытки.
Директор по производству прочитал смету по расходам несколько раз. Он нахмурил брови, и рассеяно почесал затылок.

— Наталья Ивановна, насколько эти сведения точны? Ведь над анализом текущей финансовой ситуации работали наши лучшие эксперты?
— Конечно, Вячеслав Львович. Насколько я понимаю, здесь представлены наилучшие из возможных прогнозов. Так или иначе, при текущем производстве и падении спроса на нашу продукцию, нас ждут сплошные расходы, которые в ближайшем будущем не смогут окупиться. А наша финансовая ситуация такова, что мы не сможем позволить содержать целый штат сотрудников, и видимо придётся закрыть весь цех, иначе мы просто обанкротимся.
— Неужели всё настолько плохо?
— Это ещё не считая того, насколько сильно упала лояльность наших клиентов. С каждым днём информационная пропаганда спукает рейтинг продукции всё ниже и ниже. Даже самые надёжные клиенты со временем перестают с нами сотрудничать.
— И что же, единственным решением будет распустить весь производственный отдел?
— Наши эксперты сделали вывод, что это будет действительно верным решением.

Директор задумался. Он налил себе стакан минералки, подошёл к окну и сделал судорожный глоток. В последнее время дела шли действительно не самым лучшим образом, но он не мог ожидать, что всё настолько плохо. Он подумал о людях, с которыми он работал все эти годы, со многими у него сложились очень тёплые отношения. Работая бок о бок со своими людьми, как-то привыкаешь к ним. А теперь вся вот эта ситуация.

— Но как же наши сотрудники? Как им сообщить это, ведь это будет ужасным ударом для многих. Многие годы это была их единственная стабильная работа, вряд ли они смогут найти что-то похожее в ближайшее время.
— Мы предупредим их за пару недель, но в любом случае, им придётся так или иначе принять эту новость как данность. Иного выхода просто нет! Мы больше не можем содержать производство, доверие людей к нам подорвано, а наши товары каждый день выбрасываются на помойку. А всему виной тот скандал на производстве.
Вячеслав Львович вспомнил, как он ходил по цеху, как проверял результаты работы. Как помогал при наладке производства, как к нему приходили консультироваться технологи, зная, что он хороший специалист. У них сложились очень хорошие отношения. А теперь единственным решением остаётся — выгнать их с работы?
— Мда, ситуация действительно паршивая. Есть какие-нибудь идеи, как сделать увольнение как можно более безболезненным? Мы ведь не можем просто сказать им что-то вроде «мы закрываем весь ваш отдел, прощайте», ведь это наши ребята. Они делали хорошую работу, и по большому счёту они не виноваты в том, что произошло. Надо придумать какую-нибудь более мягкую формулировку. Обманывать, конечно, не стоит, ведь потом всё равно в итоге вылезет наружу, и это будет даже ещё хуже.
— Как насчёт того, чтобы сообщить им правду? Я имею в виду, сказать как оно есть, но как бы от обратно?

Директор про производству с гримасой отчаяния опустился в кресло: мысли о том, чтобы сказать всё так, как оно есть, приводили его в ужас.

— В смысле? Каким образом? Вся правда заключается в том, что мы собираемся выкинуть их на улицу! Мы разрушаем рабочие связи, уничтожаем годами налаженный техпроцесс и разделяем сплочённый коллектив! У них не будет достойной работы как минимум несколько месяцев, если они вообще смогут найти похожую работу. И как вы собираетесь преподнести эту информацию так, чтобы их это не задело?
— У наших психологов есть мысли на этот счёт. Необходимо избегать любых слов, которые могут иметь негативные трактовки. Скажем им, что наша фирма переживает не лучшие времена. И лучшим решением будет временно приостановить работу производства. То есть, цех будет по прежнему укомплектован, только его структура изменится. На этом моменте мы ещё держим планку, и с другой стороны нет необходимости их обманывать. Ведь действительно, по документам можно сделать так, чтобы цех остался лишь формально. Потом мы скажем, что планируем создать новый цех в скором времени, а потом предполагаем создать новую рабочую команду, а в текущей пока оставить лишь самых ответственных людей. Можно назвать конкретных людей: например, вас, Вячеслав Львович, вашего зама, и главного инженера. Потом уже в личном порядке разберёмся, что нам делать с оставшимимся. И хотя у нас пока нет реальных планов, и даже понимания будущего нашего цеха, мы должны оставить им надежду. Будто бы у них ещё есть шанс вернуться. Это произведёт на них самое благоприятное впечатление, они будут воспринимать это увольнение как отпуск. Да, возможно потом будет необходимо сделать более ясное и твёрдое признание, но это со временем. Тогда для них уже это не будет таким ударом.

Вячеслав Львович достал ручку, что-то написав в своём блокноте. Потом он стал нервно барабанить пальцами по столу. Наконец-то он решился задать вопрос.
— У нас точно нет другого выхода?
— К сожалению это так.
— Понимаю. Хорошо, пойду к секретарю оформлять документы.

Психология любви: коротко

Педагогическая психология выделяет в любви четыре уровня.

Первый уровень: «Мне нужна любовь». 

Это детский уровень. Младенцу нужны ласка, поцелуи, ребенку постарше – подарки. Он спрашивает у окружающих его: «Вы меня любите?» – и требует доказательств любви. На первом уровне мы задаем этот вопрос другим, затем «кому-то одному», который является для нас главной инстанцией.

Второй уровень: «Я могу любить». 

Это взрослый уровень. Происходит открытие своей способности испытывать чувства к другому человеку и, значит, изливать свою любовь вовне, и в особенности на своего избранника. Это чувство опьяняет сильнее, чем сознание, что кто-то любит вас. Чем сильнее вы любите, тем яснее понимаете, какую власть дает вам это чувство. Потребность любить станет необходимой, как наркотик.

Третий уровень: «Я люблю себя». 

Распространив свою любовь на других, человек узнает, что может любить и себя.

Преимущество этой стадии перед двумя предыдущими заключается в следующем: ты не зависишь от других. Тебе никто не нужен ни для того, чтобы получать любовь, ни для того, чтобы ее дарить. Следовательно, больше нет риска испытать разочарование или пережить предательство любящего или любимого существа. Любовь можно отмерять строго в соответствии с собственными потребностями, не прибегая к чужой помощи.

Четвертый уровень: «Любовь ко всему миру». 

Это безграничная любовь. Человек, научившийся получать и отдавать любовь и любить себя, распространяет любовь вокруг себя во все стороны. И точно так же получает ее.

В соответствии с личными пристрастиями, эта любовь может называться по-разному: Жизнь, Природа, Земля, Вселенная, Ки, Бог и т д.

Речь идет о понятии, которое, когда постигаешь его, расширяет горизонты сознания.

Эдмонд Уэллс. «Энциклопедия относительного и абсолютного знания», том V

Добро пожаловать во взрослую жизнь

Хотя тебя сюда никто не звал.
Ты как-то сам сюда пришёл, не особо думая о том, что тебя здесь ждёт.
И если вернуться в прошлое, лет этак на 20, где всё вокруг такое большое и непонятное, где бесконечные разговоры на повышенных тонах, конфликты родителей на кухне — это всё какая-то странная жизнь «взрослых», которая для тебя пока ещё бесконечно далеко.
А что теперь? Теперь ты вполне полноправный участник этих взрослых разговоров, взрослых тем, можешь высказывать своё мнение, да вот проблема: тебя как обычно никто не слушает. Можешь удивиться, как это так? Но факт остаётся фактом: слушают взрослых только дети, готовые воспринимать чужое мнение, отличное от своего, которого они до сих пор пока ещё не имеют. Они слушают окружающих с открытым ртом и с неокрепшей психикой.
Но вот беда: Как эти разговоры о «взрослых» вещах были для тебя далеки раньше, так и сейчас, ничего не изменилось. Это жизнь, в которой дети повзрослели, но мудрости «взрослого» как-то не получили. Ах да, все мы дети, просто мы увеличились и постарели.

Просто годы детские прошли…
Кукла Маша, кукла Даша,
Просто дети стали старше,
Просто-просто все мы подросли!

Кто-то зацикливается на бытовых проблемах, думая, что это самое важное, что у них есть в жизни. Ну а как иначе? Если в твоей жизни кроме работы и семьи ничего нет, вся бытовуха начинает рассматриваться под углом единственной свободной зоны в жизни, где можно развлечься, где можно проявить себя. Хоть каким-то образом. Хотя ты и остаёшься всё таким же закомплексованным ребёнком, который случайно сломал какую-то вещь, и ждёт со страхом, когда ему за это попадёт.
Принять свои комплексы как проблему, для таких людей — значит отказаться от своей идентичности. Вот только личность человека не складывается только из них. Можете мне не верить, однако именно тот факт, что люди многосторонние, очень разные, и делает наше общество таким интересным, Для изучения, для взаимодействия.

Ценностная база была нарушена, целостность такой личности можно подвергать сомнению сколько угодно. Ты показываешь им иной раз на те трещины в мировосприятии, а им всё равно, они лишь слегка замажут их для виду, и показывают тебе другую часть личности, всю изпещрённую морщинами и буграми. Видно, что на этой части человека с самого детства ведутся боевые действия, и понимаешь, что нужно как-то осторожнее обходиться с ней, пытаешься подстроиться под него, чтобы как-то не касаться этой стороны. Но вот беда: человек то и дело пытается повернуться к тебе именно этой больной стороной, и что делать в таком случае?
Спустить всё на тормозах — вот типичная эмоциональная реакция окружающих на такое.
Хотя совершенно обратный приём — «давить на больное», оказывается куда более действенным. Твои комплексы и проблемы всплывают, ты начинаешь их осознавать. Да, это болезненный процесс, и вызывает множество внутренних переживаний, но иначе никак. Личность не может стать целостной, пока не устранит все эти внутренние провалы и трещины, пока не залечит эти детские раны.

Конечно, куда проще закрыться, не обращать внимания на эти проблемы и реакцию окружающих. Заниматься «своим делом», окунуться с головой в работу, в семью, в любимое дело, или то, что люди называют смыслом своей жизни. Конечно, забота о внешних проблемах поглощает людей чуть более чем полностью, однако про себя любимого и внутренних проблемах они с удовольствием забывают. Потому что выйти из субъектной позиции оказывается совершенно не просто, и нужно приложить очень неплохие усилия, чтобы добиться хотя бы какого-то результата по отделению сознания от подсознания.
Однако же если взять за основу тот факт, что мы всё-таки можем взглянуть на себя со стороны, хотя бы глазами окружающих, и периодически проверять при помощи обратной связи, как именно во времени изменяется поведение субъекта А (то есть себя), то может оказаться, что объектный анализ, который мы так любим применять к другим, вполне применим и к себе.

Так ведь можно проанализировать свои слабые и сильные стороны, особенности поведения, образ в отношениях, а также как можно работать с этим человеком со стороны. И вот что самое интересное. Таким образом можно получить не только ключ к пониманию своей личности, но и дать его окружающим, чтобы можно было на иболее понятным способом объяснить, каким именно способом рекомендуется взаимодействовать с субъектом А.

Все мы люди разные: кому-то проще, когда есть прямое указание, кому-то требуется косвенная манипуляция, кто-то вообще не воспринимает любые формы приказа, но способен брать ответственность за свои действия. Это значит, что надо найти такую форму мотивации для человека, чтобы он действовал наиболее продуктивно, и без негативных последствий для его психики. Но это уже объектный подход, близкий к бихевиоризму.

Я предлагаю вам, дорогие читатели, задуматься об этом. О том, насколько непросто (с моральной точки зрения) руководителям приходится давать указания, регулярно повышать мотивацию сотрудников, проверять их трудоспособность различными способами. И я имею в виду действительно хороших начальников, которые заботятся не только о своей работе, а о том, как себя чувствуют люди вокруг них, насколько свободная атмосфера окружает их коллектив, ведь именно в таком случае люди чувствуют себя нужными, и востребованными, когда им не связывают руки постоянными должностными инструкциями, а дают свободу действий, в пределах их компетенций, разумеется.

Какие бывают типы игроков

Вчера я побывал на замечательном мероприятии — Игроконе.

Игроков на Игроконе я разделил на четыре категории.

Первая категория — это ролевики, любители хорошего отыгрыша, которые играют в настолки. Здесь собираются любители разных систем типа D&D, а также настольных боёвок и стратегий, типа WarHammer. Да, да, те самые детские солдатики, или куклы, если говорить об истоках этих игр. Но надо быть внимательным: если эти боёвки слишком зациклены на механике боя, то это уже в меньшей степени ролевая игра, тут уже получается спорт, в таком случае игрока следует отнести к следующей категории.
Кстати, именно первой категории игроков нужно меньше всего материалов, ведь основой для игры у них является фантазийный мир, которые они сами придумывают. Иногда достаточно всего лишь листка бумаги, а некоторые играют вообще без записей (хотя это уже действительно тяжело, держать всё в голове).

Вторая категория — это спортивные настольщики, в основном предпочитают карточные игры и разные технические с фишками. Собственно, представителей именно этой группы на фестивале было больше всего. Это основная целевая аудитория Игрокона, именно их необходимо приманить новенькой игрой с крутой механикой, показать игры, по возможности продать новую игру.


Именно этой категории требуется множество различных материалов, в том числе огромное количество разных карточек с разными описаниями. С воображением у них хуже, чем у первой категории, поэтому приходится ориентироваться на уже созданный кем-то контент.

Третья категория — это любители квестов, они же любители загадок. Их хлебом не корми — дай загадку разгадать. Любят разгадывать шифры, узнавать ответы на вопросы, которые в итоге принесут награду. Или нет — это им не важно, для них главное результат, что загадка была разгадана. Именно это чувство является для них приоритетным, а будет награда, или нет — всё это вторично. Собственно, это больше исследователи. Их было не очень много на Игроконе, поэтому квестовые столы стояли по большей части пустые.

Но кроме трёх групп разных игроков особняком тут стоят косплееры. Но всё таки я определю их в четвёртую категорию игроков, и вот почему. Они играют в социальную игру, хотя по идее должны играть на сцене. Это неполноценные актёры, потому что прежде всего это любители работать руками, творческие люди.

Изначально они художники и дизайнеры, либо просто техники, которые повторяют готовые шаблоны, просто потому что могут. И им это действительно нравится. Но вот актёры они посредственные, прежде всего потому что генезис у них в общем-то совершенно другой. Это мастера и мастерицы, которые делают костюмы, надевают их, и пытаются вжиться в роль. Они прежде всего работают над образом персонажа, как дизайнеры, а потом уже пытаются работать над самим персонажем, как личностью.

Вот только ролевики исходят из другой позиции. Они сначала вживаются в роль, а потом уже делают костюм, если того требуют правила. А порой у них отлично получается отыгрывать персонажей и без костюмов. Это можно назвать косплеем наоборот. Ролевики и косплееры могут дополнять друг друга, вот только природа у них разная. То есть для косплеера первичен дизайн, или эстетика, а вот для ролевика первична психология.

Чем примечателен косплей?

Ладно. Теперь расскажу про косплееров. Это довольно странные ребята. С одной стороны, костюм они надели, и в целом многие отдалённо даже похожи на каких-то персонажей, но… не одежда делает человека персонажем, а поведение, также стиль и манера речи. Так что вот с отыгрышем у них практически поголовно проблемы. Это вам не ролевики. Есть разница. Комиссия по оценке косплея ожидала от участников максимального соответствие персонажа тому миру, в котором он должен находиться. По идее здесь идёт не столько оценка костюма, однако актёрских способностей, потому что на сцене приходится сильно вживаться в роль. Ну, а получилось то, что получилось.

 

Что не так с юмором?

Кстати, я заметил, что есть тенденция последнее время превращать отыгрыши в шутки и стёб по типу КВН. Конечно, этого никто не запрещает ребятам , но мне кажется, что с юмором там уж немного переборщили. Многие сделали ставку на юмор, пытаясь складить откровенно никудышный отыгрыш. И не у всех это действительно получилось, зрители сидели в недоумении, пытаясь понять, то ли им оценивать степень юмора, то ли степень отыгрыша.

К  примеру, на игроконе была косплейщица, которая отыгрывала медсестру, страшную такую, обмотанную бинтами из фильма Silent Hill. И в конце она решила станцевать под забавную музыку. Выглядело это мягко говоря, не очень. Ну не сочетаются страшное и смешное. Почитайте про зловещую долину, и поймёте почему.

Я уже говорил тебе, что такое безумие?

Единственные персонажи, которые могут более-менее соединять и то и другое, это те, у кого в личности прописано некое безумие. Тогда они могут вытворять что хотят. Ну прежде всего на ум приходит Дедпул, разумеется. Он там и зажигал как мог. Это был каноничный весёлый Дедпул, с которым хочется пообщаться, толкнуть его по-дружески, подстебнуть, в общем, он вызывает доверие.

Чего не скажешь про странного симбиота «дедпул-фредди», которого косплеер слепил из двух совершенно разных персонажей нечто. И сделал это неграмотно, потому что соединять можно только персонажей дополняющих друг друга, так что непонятно, что это за персонаж такой получился. В общем, он вызывал только отторжение, от него хотелось держаться подальше, в отличие от весёлого и дружелюбного, хоть и безумца Дедпула.

Есть безумие мрачное, как у психопатов и серийных маньяков, персонажей из Alice: Madness Returns, или у клоуна Пеннивайза, а есть безумие забавное, эталоном которого для меня является Дедпул, хотя есть ещё один замечательный примерэто Ваас из Far Cry 3.

Возможно, стоит более подробно рассказать про первые три категории игроков, но об этом в следующий раз. Галерею по игрокону с фотографиями, которые удалось там сделать, я опубликую в ближайшее время.