Горькая жизнь маминого сына

Нет большей напасти для человека, чем родительская любовь. Настоящая. Слепая. Маниакальная. Позвони-домой-а-то-я-не-я. Большинство неприятностей бьют индивидуума снаружи, и только эта разъедает изнутри ежедневно, в самом податливом возрасте. Даже тюрьма, сума и армия деформируют личность не больше, чем ежедневное требование надеть шарф. Съешь морковку. Съешь яблочко. Чайку не хочешь? Через час будем обедать. Через полчаса будем обедать. Через 15 минут будем обедать. Где ты ходишь, мой руки. Только не поздно. А Миша не у вас? А во сколько он выехал? А шапку он надел? Она вышла замуж? Так ты из-за этого только? Она тебя не стоит, глупая провинциальная девочка. Почему ты на меня все время орешь? Я тебя провожу. Я тебя встречу. Тебе пора спать. На улице холодно. Запрись как следует. Опусти уши. Не печатай это, я боюсь. Не пей сырую воду, не пей сырую воду, не пей сырую воду.

Твоя мамахен носится по кварталу в тапочках, ищет тебя? Спасибо, я так и думал, дай сигарету. «Главное, со всем соглашаться, учил товарищ по несчастью. Звонит вечером друг с вокзала: встречай. Одеваешься. Выходят в прихожую, говорят: никуда не пойдешь, поздно. Хорошо, никуда не пойду. Раздеваешься. Уходят. Опять одеваешься и быстро уходишь, не обращая внимания на крики на лестнице». Он неврастеник, мой друг. Боксер и неврастеник. Дикое сочетание. Три года живет в Германии без родителей, со своей семьей, и все еще неврастеник. Любит «Прирожденных убийц». Я его понимаю. Людям не видавшим понять не дано. Они легки и снисходительны. Когда им говоришь, что собственный дедуля тяжело больной психопат, потому что через пять минут после звонка едущей домой сорокалетней дочери вперивается в дверной глазок и пятьдесят минут стоит столбом, они наставительно говорят, что вот, когда у тебя будут свои дети, тогда ты поймешь. Они просто счастливые дураки. К ним, в сорок лет зашедшим к соседке покурить-покалякать, ни разу не являлся 65-летний отец и не уводил за руку домой, потому что уже поздно.

Они наивно смеются и предлагают, в крайнем случае, разменять квартиру.
Им невдомек, что человек, видавший лихо родительской любви, не умеет разменивать квартиру. Дай Бог, чтоб он умел хотя бы за нее платить. Он вообще ничего не умеет. Принимать решения. Принимать похвалу. Жить вместе. Приспосабливаться. Уступать. Держать дистанцию. Давать в морду. Покупать. Чинить. Отвечать. От ужаса перед миром он ненавидит людей гораздо сильнее, чем они того заслуживают.

Внешняя любовь для него наркотик, который он всегда получал бесплатно и здорово подсел. Наркотическая зависимость прогрессирует, истерической маминой любви уже недостает, нужны сильные галлюциногены, а их за так не дают. А любить он, между прочим, тоже не умеет, потому что для любви всегда нужна дистанция, а он зацелованный с детства, да и отдавать не привык, да к тому же знает, как обременительна любовь для ее объекта, и инстинктивно старается не напрягать симпатичных ему людей. Начинаются метания между «я червь» и «я бог», мучительные думы, рефлексия, взгляд на себя со стороны, который не может не усугублять. Когда в дорогом ресторане представляешь себя чужими глазами, немедленно начинает дрожать рука, и все падает с вилки.

Взрослый любимый ребенок это наследный принц, которого гуманно отпустили жить после того, как папе отрубили голову.
Лучше б не отпускали. Лучше добить сразу. Сочетание тирана и младенца в одной душе надежно отрезает человека от человечества. Дальше маминой помощи уже не надо: одиночество точит и портит принца самостоятельно; трагедия его уже самоналажена, он способен воспроизводить ее сам. Впрочем, если мама еще не умерла, она всегда найдет время позвонить и спросить, что он сегодня кушал и куда запропастился вчера. Это давно уже стало бичом целых наций. Вернувшийся из Израиля друг рассказывал, что там выросло целое поколение вечных недорослей детей тех, кого миновал погром и крематорий. Детей, которым никогда не стать взрослыми, потому что им до старости будут внушать, что они похудели, и не пускать на улицу, потому что там собаки, машины и преступники.

Так мир делится надвое еще по одному признаку. На одной его стороне живут нервные одинокие неряхи с суицидальными наклонностями, до старости пытающиеся казаться крутыми. На другой легкие, праздничные, всеми любимые куролесы, до старости сорящие деньгами и палками. У них все хорошо. В момент их полового созревания родители занимались работой, друг другом, устройством личной жизни, но только не любовью к чадам. Кого-то отец- режиссер в 16 лет оставил в квартире с деньгами на два года и уехал с мамой в экспедицию. Кому-то отец-академик в те же 16 заявил: «Дальше сам. Вот твоя комната и завтрак дома, а остальное не наше дело». У кого-то отца не было вовсе, а мама и до сих пор ягодка опять. «Значит, это правильные дети, их можно отпускать одних, не то что моего», спокойно скажет на это любая профессиональная мать и солжет. Это не правильные дети это правильные родители. В 16 лет бросать одного можно и нужно любого человека, кроме Сережи из книжки «Судьба барабанщика», который то горжетку продаст, то шпионов напустит.

В несословном обществе принц всегда несчастней нищего, инфант беспризорника, Сид Сойер Гекльберри Финна. У одних жизнь проходит в жалобах и мечтах, у других в фантастике и приключениях. Одни ездят к друзьям жаловаться на экзистенцию, другие тайком от жены пообнимать очередную ляльку, счастливую и благодарную. Одни месяцами думают, что надо бы вымыть пол, другие в полдня обустраивают новое жилье. Одни намертво впаяны в свою квартиру другие меняют ключи, как перчатки, снимая, женихаясь и гостя у друзей. Военкоматы никогда не могут их найти, а если находят, то натыкаются на уверенно и быстро сделанный отмаз, а если прихватывают, то и здесь ваньки-встаньки легко оказываются в секретке, в чертежке, в оркестре, причем безо всякой протекции, с детства приученные решать проблемы. В боевых «мазутах» служат с детства закутанные чада. Назад они приходят с удвоенной миробоязнью, замкнутостью и ненавистью к человечеству. Родня выстригает им седые виски и тут же рекомендует одеться потеплее.

Это тихое, глухое, механическое помешательство. Чтобы ребенок рос здоровым, его посреди четвертого класса загоняют в постель через минуту после Нового года и три часа удовлетворенно слушают рыдания в подушку. Чтобы дочь поскорее взялась за ум и стала счастлива, ей говорят, какая она зря прожившая жизнь дура, в день рождения, с шампанским в руках, в виде тоста.

Липкие, как леденец, назойливые, как цветочная торговка, глухие, как почетный караул, родители упорно и злобно не желают видеть, что болеют те, кого кутали, одиноки те, кого женили, и бьют тех, кого провожали. Они методично отстаивают свое право любить, пока самым смелым в предположениях детям не приходит в голову, что защищают они себя. Это я должен гордиться дочерью, а она дура и в двадцать пять живет с женатиком. Это мне хочется, чтобы сын справлял день рождения дома со мной, а что ему хочется это неважно. Это я волнуюсь, когда тебя нет дома, поэтому умри, а будь в десять. А то, что ты, предположим, к морозу привык и на снегу спал не раз и не десять, это наплевать, я же тебя там не видел, и сердце у меня не болело, а здесь изволь застегнуться. Еще живой отец, очень правильный дядя, сказал однажды маме: «Если б ты никогда не вышла замуж, твой папочка бегал бы вокруг тебя, жалел, хлопал крыльями и был бы счастлив».

В общем, я понимаю, почему у Жени Лукашина из «Иронии судьбы» до тридцати шести не было семьи. У него зато была мама. Та самая. Мировая.

(с) Денис Горелов

Источник: http://evgeniakon.livejournal.com/90471.html

«Ведическая» женственность

Если ты будешь девочкой, то партнер станет альфа-самцом

Анастасия Рубцова 23.07.2015, 13:47

«Внимательно следи за сильным, ублажай, демонстрируй покорность, осуждай всякого, кто против иерархии» — о том, почему в России так популярны «ведические школы жен» и другие тренинги пробуждения женственности, рассказывает психолог Анастасия Рубцова.

От редакции. Все большую популярность в России набирает идея развития «истинной женственности», противостоящая тому образу уверенной в себе, успешной, интеллектуальной, привлекательной и достаточно независимой женщины, к которому современные девушки стремятся во всем мире.

Появились тренинги развития женственности, призывающие «открыть в себе внутреннюю богиню», работающие по принципу сетевого маркетинга и заморочившие головы множеству печальных российских женщин.

Возникли «ведические жены», не читавшие древних индуистских текстов, но уверенные, что жить нужно по принципам домостроя с легким налетом псевдовосточной философии.

Основные постулаты «ведической женственности» сводятся к тому, что женщина бесконечно должна: быть скромной, носить только юбки, ублажать мужа, считая его мнение по любому вопросу заведомо верным, подавлять все свои эмоции и качества, считающиеся в традиционной культуре «мужскими» (инициатива, соревновательность и т.д.). Без устали вить гнездо и быть единственно ответственной за «домашний очаг», тайно манипулируя мужем, есть сладкое, чтобы всегда сохранять добрый нрав, и вообще — следовать своей «природе», под которой понимается покорность и еще раз покорность. Мы попросили психолога, много работающего с «ведическими» клиентками, рассказать о том, что на самом деле стоит за женским стремлением возродить домострой.

***
Часто задумываюсь: как же так выходит, что женщина в современной России все время унижена, причем как будто унижена добровольно? В семье. В работе. В материнстве. Хотя в начале ХХ века все на нашей части суши было как у людей — и сексуальная революция, и право женщин избирать и быть избранными, и Ахматова у нас была, и Лиля Брик, и иные всякие.

Откуда же через сто лет, когда кругом – не только в Европе, но и в Азии уже – равноправие, уважение к чужим чувствам, мужские декретные отпуска и прочая благодать, – из каких российских болот вылезает это мракобесие, ведические женщины, тренинги по пробуждению женственности и призывы «рожать детей прямо в борщ».

Так вот, мне кажется, все это от огромной путаницы, вранья и подмены понятий.

Некоторые храбро заявляют, что у нас, дескать, традиционное общество. Помилуйте. Психологически у нас общество лагерное. В таком обществе полезно либо быть агрессивным (или контролировать какой-то важный ресурс), либо врачом (врачей в лагерях очень уважают), либо быть хитрым и покорным. Борщи, дети и печенюшки в лагерях не нужны, они делают тебя уязвимым и рассеянным.

И тогда вся эта «школа ведических жен» – на самом деле не про детей и не про борщи, а про то, как выжить в России, если ты слаб и не врач.

Внимательно следи за сильным, ублажай, демонстрируй покорность, осуждай всякого, кто против иерархии. Не заикайся о своих правах, бойся показать свои амбиции. Тогда, может быть, выживешь.

Это логика жертвы, которой хочется думать, что она понимает правила – как выжить в хаосе, как умилостивить непредсказуемого насильника. Это, конечно, иллюзия, огромная иллюзия, но жертве она дорога. Иначе – полная беспомощность.

Но у «ведической женственности» есть и еще аспект.

Ведическая жена пытается принять не женскую роль, а детскую, отказаться как минимум от половины ответственности, которая сегодня полагается взрослому человеку.

Я не хочу работать и зарабатывать.
Я не хочу думать о деньгах.
Я просто девочка, я хочу домик и платьишко.

И за этим, конечно, всегда огромная страдальческая мольба человека, который не находит в себе сил справиться с диким, сложным и хаотичным миром, разобраться, как тут все устроено, как я сам устроен. Ну правда же, бывает такое, что сил нет.

И хорошо, если можно сказать «все, я в домике» — и пойти печь печенье. Можно напечь его в относительной безопасности, накопить сил, у нас ведь не каждый день кризис или война. Бывают и моменты звенящей тишины.

Главное, не застрять там, в домике, на десятилетия. Потому что отказ от взрослой ответственности – это всегда отказ видеть жизнь такой, какая она есть. А жизнь за это мстит сурово и неожиданно. Как ни запирай свой инфантильный теремок.

А еще иногда клиентки пересказывают мне ведические постулаты о том, что, если ты будешь девочкой-девочкой, партнеру ничего не останется, как стать мужиком-мужиком, альфа-самцом, добытчиком и защитником, решающим все твои проблемы. Он будет совершать подвиги, да-да, подвиги, и потом еще комплименты и цветы, и на руках носить.

Тут я всегда смеюсь и говорю, что это – идеализированный папа, каким он представляется трех-четырехлетней девочке. Но никак не партнер по браку.

Горечь в том, что девочки, легче всего попадающие в ловушку «ведической» женственности, не то что идеального папы, а вообще никакого папы не имели. Там, где оставлено было место для папы, – дикий пустырь с полынью и лопухами. И на этом пустыре произрастает невозможная фантазия: о том, кто никогда не устает и ни в чем не отказывает, о том, кто одновременно и завоеватель, и задушевный собеседник, и прекрасный отец. Хотя реальный мужчина чаще всего что-нибудь одно.

Ясно, что любому мужчине эти рыцарские латы будут велики. Тем более в России мужик объективно мелковат. Ладно бы ростом, но я про масштаб личности.

И на предложение влезть в рыцарские латы он может реагировать по-разному. Например, уйти в запой от осознания своей ничтожности, — ему и мама сколько говорила, что он никчемен. Или изо всех сил стараться соответствовать, ощущая себя маленьким мальчиком в папиных ботинках, и уйти в нервный срыв или панические атаки. Это мои клиенты, ага.

Или испытывать постоянную фоновую агрессию от необходимости быть кому-то «папочкой», хаметь от безнаказанности и превратиться в домашнего тирана.

Варианта «духовно вырасти» тут нет, потому что растем мы там, где нас видят настоящими, а не выдуманными героями.

И часто, ужасно часто под соусом этих ведических игр разыгрывается все та же инфантильная пьеса «кто из нас кому папа-мама». Любимая постановка вечных лагерных сирот, их детей и родителей.

Автор — психоаналитический психотерапевт, ведет частную практику. Мнение автора рубрики «Личный опыт» может не совпадать с позицией редакции.

Источник: http://www.gazeta.ru/lifestyle/style/2015/07/21_e_7651405.shtml