Чокнутые

Я хожу по району и расклеиваю объявления о пропаже человека. Фотография улыбающегося парня, пожалуйста, позвоните, если видели его, вознаграждение гарантировано…
Времени — четыре часа утра. На меня недобро косится пьяница с заблёванной лавочки. Трёт глаза.
Фотография на объявлениях — моя собственная.

Начнём, пожалуй, с того, что я убил человека.
Интриги тут никакой, как ни странно. Просто в определённый момент я почувствовал, что уровень риска в моей жизни должен быть чуть выше, чем курить в пяти метрах от метро.
Ну и убил. Такой же предрассветный час, пустая улица, я иду, навстречу мне какой-то парень. Шмальнул в него из огнестрела и сразу в соседнюю подворотню. Откуда у меня огнестрел — вопрос иной, и отвечать я не буду. Если и подставлять, то только себя.

Вроде всё чисто проделал, хоть и впервые в жизни, ушёл сквозными дворами, но не оставляет мерзкое чувство, что за мной следили. Поэтому и расклеил — вдруг кто откликнется. На некоторых объявлениях с присущим мне поганым чувством юмора накарябал ‘Откликается на кличку Михаил’. Я, правда, не Михаил, но это дело иное.

К вечеру я уже жалею о своём решении. Телефон разрывается от звонков ребят, которые видели точно такого, очень похожего, прошлой весной, живым, мёртвым, точь-в-точь-только-женщину, и все хотели вознаграждения. Зарёкшись претворять свои великолепные идеи в жизнь, я методично заносил всех отзвонившихся в игнор-лист, и тут раздался ещё один звонок.
Я не успел остановить свой палец — занесённый над очередным алчущим, он принял звонок. Я хотел было сбросить, но первая же торопливая фраза заставила меня замереть.
— Это же ты тот парень с объявления? Я видела тебя.
Голос был из тех, что сверлом ввинчиваются прямиком в ваш мозг, минуя барабанные перепонки. Затыкать уши было ещё бесполезней, чем пытаться вставить хоть слово, и я ошарашенно слушал.
— Так… сейчас… секунду… — шуршание на фоне сменилось щелчками, и штифтом вкрутился в висок радостный взвизг: — Да! Я установила, где ты! Сейчас приеду.
— З-зачем? — промямлил я, лихорадочно оглядываясь. Самое время пожалеть об отсутствии решёток на окнах и осадных орудий.
— Ну как зачем? — искренне удивилась она. — Ты же человека убил, даже поговорить со мной не хочешь? Всё, я выдвигаюсь.
Я в отчаянии отбросил затихший телефон и кинулся собирать вещи. Она скоро будет здесь. Лучше просто пойти и сдаться на волю закона.
В дверь позвонили.
— Эй, а ну открывай! — игнорируя все охранные системы, ни одна в мире из которых не могла бы меня спасти, проник в мой доселе уютный дом и достиг моих ушей требовательный голосок.
И я открыл. Не открывать было бы бесполезно.

— И откуда ты знаешь, что я убил человека? — спросил я, когда она расселась на одном из моих барных стульев, болтая ногами. — И кто ты вообще такая?
— Видела, — радостно ответила она. — Это вообще-то мой парень был. А я Катрин.
— Катя, значит? — рассеянно переспросил я, ставя чайник.
— Катрин! — рявкнула она, и жалобно зазвенели окна. Я решил не спорить с человеком, который сейчас мог посадить меня лет на десять, и кивнул.
— Ты знаешь, я думаю, ты как Иисус наоборот.
Я поперхнулся.
— Ну сам посмотри. Я выгнала его из своего дома, а потом смотрела ему вслед и хотела, чтобы он сдох. И тут мимо проходишь ты и убиваешь его! Иисус воскрешал мёртвых, а ты наоборот!
Катя смотрела на меня большими обожающими и требовательными одновременно глазами. Я вздохнул и поставил перед ней чашку чая.
— Катя… Катрин, мне кажется, ты немножко чокнутая. Давай так — я пришил твоего парня, тебя это устраивает, поэтому ты не стучишь на меня и мы просто расходимся, окей?
— Я вообще-то чёрный чай не люблю, — ответила она и посмотрела на меня водянистыми прозрачными глазами. — Я люблю каркаде.
— И где я тебе его возьму?
— В магазине, — невозмутимо ответила она. — Я у тебя ночевать останусь. У меня вся квартира полна ментов, спать мешают.
— Сама в свой магазин и иди, — я отнял у неё чашку и вылил чай в раковину. — Я постелю на диване.

Ночью я открыл глаза — и чуть не поседел, увидев над собой растянутое в ухмылке лицо и блестящие глаза. Я резко сел, сбросив сидевшую на мне Катю, и зажёг свет.
— Какого чёрта ты тут делаешь? Иди спать на диван.
— Я хочу, чтобы ты сделал мне ребёнка, — свистящим шёпотом сообщила мне Катя, и я невольно отпрянул.
— Отцовство не входит в мои планы на ближайший месяц, знаешь ли.
Она перебила меня:
— Да от тебя ничего не требуется! Просто сделай и всё. Я хочу, чтобы мой ребёнок был наполовину Иисус. Убивал людей по желанию других, как ты…
— Это называется киллер, а с теологией у тебя так себе, — я укрылся одеялом и отвернулся. — Иди спи.
— Я не хочу, — она легко спрыгнула на пол и натянула мой свитер. — Ой! А это ты из него убил человека?
Я открыл глаза. Катя наставила на меня мой пистолетик, прищурив глаза. Вероятно, воображала себя Иисусом.
Я вздохнул.
— Он не заряжен. Наиграешься — положи в стол и сходи за каркаде. Ключи на подоконнике, — пробормотал я, прежде чем окончательно провалиться в сон.

Наутро я просыпаюсь от звона разбитой чашки. Наспех натянув джинсы, я выскакиваю — как раз вовремя, чтобы посмотреть в невинные Катины глаза.
— Смотри, какой красивый, — она протягивает мне осколок на ладошке. Он и вправду красив, но я придерживаюсь мнения, что из чашек надо пить, а не колотить их. Я протягиваю ей веник и совок и ставлю чайник.
— Ну и надолго ты здесь? — спрашиваю.
— Да пока за мной не приедут, — беспечно отвечает она, рассеянно выдёргивая из веника соломинки.
— Не приедет кто? — подозрительно переспрашиваю я, и тут в дверь звонят. Я осторожно приоткрываю её, и моё сердце падает.
— Добрый-добрый, — в мою квартиру вразвалочку заходят двое полицейских. — Гражданка Мурашёва Екатерина тут находится?
Я молча киваю. К горлу подкатывает ком, и я ловлю себя на иррациональном раскаянии, что ругал Катю за кружку. Почему-то в этот момент мне не хватает немного ультразвука в свои уши. Почему-то теперь десять лет кажутся куда большей потерей, чем до её появления.
— Ну и зачем ты так со мной… — обречённо говорю я выплывающей из моей кухни Кате. Она непонимающе таращится.
— А, ты о ребятах? — она хихикает. — Я им просто дала твой адрес, когда из дома уезжала. Вы чего?
— Да из больницы звонили, ваш молодой человек в себя пришёл. Спрашивал о вас.
И тут я начинаю истерически хохотать. Хохочу, хохочу и не могу остановиться. Смотрю на свои руки, которые вовсе не Иисусьи и даже не наоборот. Смотрю на Катю, которая вот-вот уйдёт, я точно знаю. Смотрю на ребят в форме, которые даже не за мной пришли, ведь я и убить человека не смог толком. Живот болит, и я сгибаюсь и держусь за стену, чувствуя себя таким неудачником. Таким живым — в последний момент перед тем, как эта жизнь уйдёт, так и не убрав за собой осколки.

— Вы в порядке? — осторожно спрашивает меня молодой мент, коснувшись плеча.
— Да, просто он немного чокнутый, — отвечает ему Катя, у которой в волосы вплетены соломинки из веника, и говорит: — Передайте моему молодому человеку, что он чмо и знать я его не желаю, пусть хоть подыхает там. А ты, — она поднимает мою голову за волосы на уровень своей и пристально смотрит в глаза, — теперь-то ты сделаешь мне ребёнка?
Полицейские ретируются так поспешно и смущённо, будто считают, что продолжением Катиного рода я займусь немедленно. Я смотрю в прозрачные глаза и спрашиваю:
— Так ты не уйдёшь оттого, что я не убил твоего парня?
Она хихикает и спрашивает меня вместо ответа:
— Так ты сделаешь мне каркаде?
‘Точно чокнутая’, — проносится в моей голове. — ‘То ребёнок ей, то каркаде’.
И я встаю и иду на кухню. И делаю.

 

Неизвестный автор

Добавить комментарий